Петербургский врач 9 - Михаил Воронцов

Она посмотрела на меня.

— Он сказал: я с ним поговорю. И все. Участок получен, скандала нет, Аркадий Степанович полезен. Поэтому так: отец может быть им недоволен. Может считать, что он перешел границу. И все равно будет им пользоваться. Потому что удобно.

— А Мельгунова ты потом видела?

— Конечно. Через несколько дней я встретила его в передней. Он шел от отца. Поклонился: мое почтение, Анна Николаевна. И уехал. Ничего с ним не случилось, Вадим. Ни-че-го. Отец с ним поговорил, надо думать, он кивнул головой и поехал дальше по делам.

Она откинулась на спинку стула.

— Вот поэтому я и говорю: страшный. Отец кричит, отец бросает чернильницы, пишет письма. А этот делает то, что посчитает нужным. Отец скажет ему: узнайте, приехали ли они. И он узнает. А что он сделает потом, неизвестно.

— Ты думаешь, граф его недооценивает.

— Я думаю, отец до сих пор считает его слугой. Хорошим, полезным, немного зарвавшимся. А он ничей. Я видела его глаза, когда он кланялся мне в передней. Мне было пятнадцать, я только что стояла под дверью, и я тогда подумала, что если бы ему приказали убить Рябинина, он и это бы с легкостью сделал.

Аня взяла со стола свою закрытую тетрадь, подержала и положила обратно.

— Я ничего не боялась, Вадим. Но его надо опасаться.

Да, она права.

— Хорошо, — сказал я. — Тогда порядок такой. Без Семёна ты за порог не выходишь. Ни в лавку, ни на пять минут на Невский. Вообще.

— Я поняла.

— Не будешь спорить?

— Не буду.

Я встал и постучал во внутреннюю дверь. Семен появился сразу.

— Слушай внимательно. Из номера с Анной Николаевной выходишь всегда. Куда бы она ни шла. Идешь позади, на два шага, смотришь по сторонам, а не на витрины. Револьвер при тебе, днем и ночью, разрешение тоже.

— Разрешение при мне. — Он тронул левый бок. — И револьвер при мне. Я без него и в Харбине не ходил.

— Знаю. Теперь знай, кого опасаться. Двое. Одному лет сорок, широкий, рыжеватый, рубец через верхнюю губу. Второй молодой, худой, молчит. Оба судимые, оба за разбой. И третий, который платит, лет пятидесяти, седой, обычно в черном. Этот сам не полезет, но лицо запомни. Кроме них, есть кто угодно еще, кого мы не знаем. Поэтому всякий чужой, который идет за Анной Николаевной дольше квартала, для тебя тот самый.

— Понял, Вадим Александрович.

Он подумал.

— А если что, стрелять?

— Если нападение, стрелять.

Он кивнул.

Ночью Аня уснула первой, а я лежал и думал.

Не стрелять же Мельгунова. На фронте я стрелял и не жалел. Но здесь, к сожалению или к счастью, ситуация другая. Папенька, судя по всему, в бешенстве, раз дошел до такого человека. Сам-то он где, в Петербурге или еще в Италии? Телеграф, конечно, работает, но по нему все вопросы не обсудишь, и это дает Мельгунову дополнительную свободу.

Утром я взял портфель с харбинскими документами и поехал в больницу на Тверской.

У ворот стоял Прохор в тулупе и, увидев меня, снял шапку, надел, снова снял.

— Вадим Александрович. Батюшки. А мы…

— Что вы? Живой, Прохор.

Из-за дровяного сарая с лаем выкатился Рыжик, увидел, кто пришел, замолчал на полдороге и остаток двора проехал на брюхе, виляя всем телом. Бирка на обрезке веревки так и болталась у него на шее. Следом вышел Бандит, сел в двух шагах и смотрел, как я глажу Рыжика. Шрам у него на бедре зарос широкой полосой без шерсти. Хороший шрам, чистый.

У прачечной курил Григорий Иванович. Он посмотрел на меня, посмотрел на портфель, бросил окурок и пошел навстречу, вытирая руку о передник.

— Здравия желаю. Сказать всем, что вы вернулись?

— Не надо. Сам.

Я поднялся по лестнице и открыл дверь ординаторской.

Лебедев сидел у подоконника с папиросой, Веденский писал. Оба подняли головы. Лебедев вынул папиросу изо рта, посмотрел на нее и положил в пепельницу.

— Явился, — сказал он, как ни в чем не бывало. — А мы тут прикидывали, представят вас к какой-нибудь награде посмертно или обойдется.

— Обошлось, Николай Сергеевич.

Веденский вскочил и полез обниматься, чего за ним раньше не водилось. Лебедев подошел следом, пожал руку, оглядел с ног до головы.

— Загорели. Похудели. В остальном тот же. — Он повернулся к двери и крикнул в коридор, не стесняясь: — Александр Павлович! Дмитриев!

Беликов вошел сразу, в халате. Остановился на пороге. Протянул мне обе руки.

— Вадим Александрович. Ну вот. Ну вот и вы.

Больше он ничего не сказал, и не надо было. Через пять минут в ординаторской сидели все: прибежал Кулагин, заглянул Зайцев, коротко поздоровался, будто не виделись пару дней. Григорий Иванович принес самовар. Лебедев достал из шкафа стаканы, а из другого шкафа, где по описи лежали бинты, бутылку.

— Рассказывайте, — сказал Беликов.

Я рассказал. Отряд Лихарева, устье Ляохэ, фанза с брезентом под накатом. Потом Харбин, сводный госпиталь, второе хирургическое, гнойное. Мазь на двадцати четырех тяжелых, из них семнадцать пошли на поправку, и комиссия Державина, которая это записала.

— А уехали почему? — спросил Лебедев. — Вас там на отделение посадили. С таких мест уезжать…

— Был конфликт с ворами-поставщиками, их повязали, причем повязали бы и без меня, но у них я оказался виноватым во всех бедах. Случилось покушение, стреляли. Слава богу, мимо, а я вот попал. Ждать второго не хотелось, и начальство мое не настаивало: отпустили с бумагами и с благодарностью, лишь бы подальше. Из Красного Креста я уволился вчера.

Лебедев хмыкнул.

— Поставщики. Это вам, доктор, не бомбисты. Бомбист хоть за идею стреляет, а эти за деньги.

— Вот именно. — Я открыл портфель и вынул документ.

— А это, Александр Павлович, вам. Хотя и не только.

Он прочел свидетельство жандармского управления, что к проживанию в столицах и поступлению на службу господин Дмитриев препятствий не имеет.

— Значит, снято, — сказал он.

— Снято.

— Слава богу. А академия?

— Прошение подано. О допущении к испытанию на лекаря. Делопроизводитель сказал: не раньше чем через неделю будет ответ, и лучше пока не спрашивать и не торопить. Что решит Конференция, никто не знает.

— Решит, — уверенно сказал Веденский.