Петербургский врач 9 - Михаил Воронцов

представителю белье не дал, белья не было, но написал на его бумаге две строки и назвал склад, где можно взять хотя бы половину. Врач ушел с требованием на инструменты и с таким лицом, будто ему выдали Георгия. Купец получил свое, не сказав ни слова.

Вдову он принял последней, потому что она вошла последней. Прошение ее он читать не стал, спросил только фамилию мужа и год, потом что-то отметил на полях и сказал, что деньги будут выданы в кассе с понедельника. Она не поблагодарила. Встала, поклонилась и вышла.

За дверью стало пусто. Секретарь заглянул, доложил об этом и в очередной раз с недоумением посмотрел на меня. Я поднялся.

— Спасибо, господин Борщов. Я еще зайду. Мало ли какие вопросы придется решать. У меня, знаете, много дел в Петербурге, и некоторые пойдут через ваше ведомство.

— Заходите, — со скрытой ненавистью сказал он. — Буду очень рад вас видеть.

Чай у него на столе остыл, и лимон в блюдце подсох. Я вышел мимо секретаря и по лестнице спустился в коридор, где женщины в черном по-прежнему ждали своих ответов. Тут я ничего сделать не мог. У меня в бумажнике лежало одно письмо, а не десять из разных кабинетов.

В академию я ехал на извозчике и по дороге решил пока не пользоваться знакомствами. Лучше они пригодятся для чего-нибудь другого. Не выйдет — тогда пойду другим путем.

Академия стояла на своем месте, тоже никуда не убежала, за оградой, длинная и желтая. В канцелярии я нашел ту же дверь и того же человека. Кувшинников не изменился нисколько: сухощавый, в очках, в вицмундире, лет пятидесяти, за столом, на котором лежали три стопки бумаг, каждая под своим пресс-папье. Он поднял голову, посмотрел на меня, и я увидел, что он вспоминает. Он вспомнил быстро. Сухо улыбнулся.

— Аттестат, — сказал он. — Гимназический, с отличием. Вы хотели пойти на лекаря с улицы, и я вам не советовал подавать прошение.

— Не советовали. Я и не подал.

— Правильно сделали. Но что-то изменилось?

— Побывал на войне.

Я сел без приглашения и стал выкладывать на его стол бумаги, одну за другой, в том порядке, в каком они лежали в портфеле. Приказ о зачислении зауряд-врачом. Предписание в распоряжение главноуполномоченного. Удостоверение о службе врачом отряда подполковника Лихарева в устье Ляохэ, с печатью отряда. Приказ по Харбинскому сводному госпиталю о назначении заведующим вторым хирургическим отделением, гнойным, на двести коек. Отзыв главного врача Сазонова, на двух листах, очень хороший. Копия акта комиссии статского советника Державина о лечении гнойных больных препаратом из плесени. Телеграмма инспектора Мезенцева о том, что мой труд о тифе принят управлением и передан в ученый комитет. Охранное свидетельство Комитета по техническим делам на дыхательную трубку и дыхательный мешок. Оттиск статьи из «Русского врача». И последним — свидетельство о том, что к проживанию в столицах и поступлению на службу господин Дмитриев препятствий не имеет. К документам у меня были заверенные выписки.

Кувшинников читал все. Не пролистывал, а читал, с первой строки до подписи. Дочитав, он сложил бумаги в стопку.

— Любопытно, — сказал он. — Очень. Я, признаться, за тридцать лет службы такого набора не видел. И сразу скажу, чтобы вы не питали иллюзий. Это не гарантия. Конференция может допустить вас к испытанию на степень лекаря, а может не допустить. Постановления на этот счет нет, есть практика, а практика, как вы знаете, людей со стороны не жалует. Бумаги ваши прочтут, и, может быть, прочтут даже с интересом. Но интерес может еще ничего не значить.

— Понимаю.

— Тогда садитесь и пишите прошение. Тогда я вам не советовал. Теперь — советую. Отказать могут и теперь, но обстоятельства изменились, и очень.

Он придвинул мне лист гербовой бумаги и стал объяснять. На имя начальника академии, Александра Ивановича Таренецкого. Начальник сам направит, куда положено. Титул полностью. Изложение обстоятельств коротко: гимназический аттестат такой-то, служба в Красном Кресте по военному времени такая-то. Выписки из документов. Просьба одна: о допущении к испытанию на степень лекаря при академии. Без объяснений, отчего я не учился, где положено, и без ссылок на устав, которые в этой канцелярии, по его словам, действовали на людей, как красная тряпка на быка.

Я писал под его взглядом и ловил себя на том, что рука идет тяжело. Опись документов заняла чуть ли не полстраницы. Кувшинников проверил ее по стопке, пункт за пунктом, поставил на прошении номер и число и убрал все вместе в папку, на которой написал мою фамилию.

— Куда переслать ответ?

— Гостиница «Франция», Большая Морская. Если перееду, сообщу.

— Сообщите. — Он положил папку на левую стопку, под пресс-папье. — Когда будет ответ, сказать не могу. Неделя, месяц… Кто знает. Но быстро не ждите и не приходите справляться, здесь этого не любят.

— Коль будут не рады, не приду.

— И еще. — Он помедлил. — Я не вправе давать вам советов, я делопроизводитель. Но если будете подключать знакомых, смотрите, чтоб не навредить. Некоторым не нравится, когда на них давят.

Тут он был очень прав. Мысли у нас сошлись. Я поблагодарил и вышел. Теперь, наверное, надо заехать к Корнееву. Может, появились какие-то новости, хотя так быстро я их не ждал.

Дверь квартиры восемь открыла та же женщина в переднике и провела в тот же кабинет. План Петербурга на стене со вчерашнего дня обзавелся новыми булавками, хотя я не считал.

Корнеев поднялся навстречу, указал на кресло и начал без предисловий.

— Дело пошло быстрее, чем я рассчитывал, доктор, и не потому, что я хорош, а потому, что люди попались известные. По вашему описанию их узнали в первый же день. Рубец через губу и рыжина — это Сысоев, Ефим, сорока трех лет, лужский мещанин. Судился дважды. Первый раз за разбой на Шлиссельбургском тракте, отбыл. Второй раз за то же в Петербурге, но тут его оправдали за недостатком улик. С тех пор живет, как живут такие: нигде не служит, но на что-то кормится. Второй, молодой, — Тюрин, Яков, двадцати шести. Судим за грабеж, отбыл, ходит при Сысоеве третий год. Сам по себе он ничто. Что скажет старший, то и сделает.

— Где они сейчас?

— Сысоев снимает угол на Разъезжей, у одной вдовы. Тюрин живет там же. Из дому выходят днем. Теперь второе, и это