Петербургский врач 9 - Михаил Воронцов

мог познакомиться с двумя головорезами, я не понимал. Разве что не сам. Через стряпчего, управляющего, через ту сволочь, которая всегда найдется при большом доме и берется за все. Возможно, так.

Но была у меня мысль. Я ее отгонял, но она возвращалась.

Пойти к нему. Самому, без Ани, без адвокатов. Английская набережная, доложить, войти. Так, мол, и так, ваше сиятельство: я не граф, ко двору не представлен и не буду, но я не нищий лекарь и не проходимец. Деньги есть. И будут расти, одновременно с этим, прости господи, так называемым «положением в обществе». В графы, скорее всего, не возьмут, но это не такая уж и неприятность, если задуматься. Дочь его жива, потому что я ее вылечил. Дважды. Мне кажется, для любящего отца это должно быть важным! Что он теряет, оставив нас в покое? Ничего. Что потеряет, воюя? Многое, хотя он, вероятно, это сейчас не вполне понимает.

Но такую идею я пока отбрасывал. Для людей его круга те, кто настолько ниже, не существуют вовсе, как не существует дворник. Вроде есть таковой, метет, кланяется, но… Объяснить графу, что дворник теперь его зять, сложно. И дело было не только в том, что дочь вышла за человека не из общества. Такое случалось и прощалось. Но она сбежала! Из его дома, из-под его надзора, через полмира. Это совсем обидно.

И еще один момент. Возможно, главный. Я-то пока не совсем врач. То есть врач, но без главного документа, а это совсем понижает меня в «табели о рангах». То, что есть деньги, папенька может расценить как «свалились на голову», и не более того. Такие случаи нередки.

Поэтому сделаю следующим образом — сначала попробую быстро решить вопрос с учебой, а потом вернусь к вопросу диалога с господином Батуриным. Так будет надежней. Поспешишь — людей насмешишь, и еще масса умных пословиц на эту тему. Хотя не факт, что делаю правильно, учитывая нанятых грабителей.

Переулок оказался таким, каким я его себе представлял, только уже. Дома в четыре этажа стояли очень близко. Снег между ними чернел. Из подворотен тянуло помоями. Утро тут, судя по всему, начиналось поздно: ставни на половине окон были закрыты.

Трактир нашелся легко: вывеска с чайником, две ступени вниз, дверь на блоке с гирей. Внутри было темно, тесно и тепло. Низкий потолок в копоти, столы под клеенкой, у стены полка с чайниками, и за стойкой — буфетчик. Тот самый, его назвали при мне по имени.

Надеюсь, у тех двоих нет моего фото. Хотя какая разница, я вооружен, пусть делают, что хотят. Пусть попробуют. Быстрее все разрешится.

Я взял столик у окна, спросил чая, калач и стал смотреть.

Лет пятьдесят. Плотный, в поддевке, с гладко расчесанными волосами, лицо плоское и спокойное. Глаза маленькие, и они не бегали, как пишут в романах, а стояли на месте. Меня он осмотрел внимательно. Что решил, не знаю, но чай мне подали быстро и без вопросов.

Посетителей было немного. Двое извозчиков хлебали щи. В углу, спиной ко всем, сидел человек в пальто приличном, но явно с чужого плеча и пил водку, не закусывая. Потом вошел парень лет двадцати, подошел к стойке, положил на нее сверток в тряпке и сказал негромко: «Лукьян Матвеич, вот». Буфетчик, не глядя на сверток, опустил его под стойку и ушел за дверь. Парень тоже вышел, наверное, для общения с буфетчиком. Через минуту то же самое проделал с узлом в платке мужик в рваном армяке, только он ничего не клал на стойку, а просто взглядом попросил «аудиенции», и ему не было отказано.

Все понятно. Скупщик краденого.

Я неспешно пил чай и посидел еще, разглядывая калач. Никого, похожего на людей, которых мне описал Николай, не появилось. Спрашивать о них Лукьяна Матвеича было как-то неинтеллигентно. Поэтому я расплатился и вышел.

Установить, откуда тут растут ноги, сам я сейчас не мог. Здесь нужен был человек, который знает эту публику получше. Такой человек у меня был, и звали его Татаринов.

Идти к нему не хотелось. Придется рассказывать историю с начала: Харбин, Аня, граф, и, хочешь не хочешь, часть того, о чем я решил молчать. Но выбирать не приходилось. Ходить по городу с кольтом в кармане и ждать, когда на тебя нападут, было плохим планом.

До Офицерской я доехал на извозчике.

Здание сыскной полиции стояло на месте, никуда не убежало, не сдвинулось ни на метр. Казенный фасад, широкие ступени, городовой у дверей, застегнутый на все пуговицы. Внутри казенные запахи, по лестнице с чугунными перилами бегали вверх и вниз люди с папками, и на скамьях вдоль стен ждали просители с тревожными лицами.

Дежурный, молодой, тщательно причесанный, выслушал меня и посмотрел в книгу.

— Дмитрий Алексеевич в Москве, по служебному делу. Уехал позавчера.

— Когда вернется?

— Не могу знать. Недели через две, если ничего не случится. А случается всегда.

Ой, как не вовремя, подумал я и оставил ему записку: доктор Дмитриев вернулся из Харбина, просит увидеться, гостиница «Франция». Чиновник положил ее в ящик стола и окончательно потерял ко мне интерес.

На улице я постоял, прикидывая. Две недели — долго.

Оставался Лыков. Он следователь, а не сыщик; ему по должности положено допрашивать тех, кого уже нашли, а не искать самому. Но больше идти за помощью некуда.

Окружной суд на Литейном: желтый камень, колонны, герб, сквозняк на парадной лестнице. Кабинет на втором этаже с окнами во двор.

Лыков сидел за столом, но первое, на что я обратил внимание, был не он, а комната. Шкаф с делами стоял полупустой. На полу вдоль стены лежали папки, перевязанные шпагатом, стопками, как готовят их в дорогу, и на каждой стопке лист с надписью.

Он поднял голову, снял пенсне, посмотрел на меня и медленно встал.

— Дмитриев. Живой.

— Живой, Петр Андреевич. Здравствуйте.

Он обошел стол и пожал мне руку.

— Записку вашу я получил. И, признаться, уже не думал, что увижу вас здесь.

Он кивнул на стул.

— Садитесь. Рассказывайте. Впрочем, нет, сперва я. Чтобы вы понимали, куда пришли.

Он сел, достал папиросу, закурил и показал на папки на полу.

— Ухожу. Подал прошение об отставке, заканчиваю дела, передаю преемнику то, что могу передать. Скоро буду свободен.

— Из-за чего?

— Из-за девятого января. Вы, я думаю, знаете, что было. В Харбине про это писали?

— Почти нет. Хотя я газеты