Петербургский врач 9 - Михаил Воронцов

важнее. За Лукьяном я поставил людей, как обещал. Вчера в пятом часу он вышел из трактира, взял извозчика, что для него редкость, и поехал на Знаменскую. Дом двадцать один, квартира во втором этаже, дверь с медной дощечкой. Пробыл четверть часа и вернулся к себе. Сегодня утром я справился о жильце. Мельгунов Аркадий Степанович, сорока девяти лет. По учетам значится как доверенный по делам графа Батурина. При графе, как я выяснил дополнительно, лет пятнадцать. Ведет его дела по имениям, по дому, по всему, что не касается света. Такие люди бывают при каждом большом доме. Вот и тут нашелся.

Он замолчал и неотрывно посмотрел на меня.

— Вам эта фамилия известна, доктор?

— Нет. Но я могу узнать. Сегодня же.

— Узнайте. Важно понимать, что это за человек.

— Наблюдение не снимайте, — сказал я.

— Можно. И еще, доктор. Мы теперь знаем, кто эти люди, но не знаем, что им велено. Записку у вашего соседа они спрашивали не для того, чтобы поздравить вас с приездом. Пока вы для них не объявились. И не объявляйтесь! Не ходите на Суворовский, не ходите к Сенной, и, если можно, не ходите вечером пешком.

— Мне это уже говорили, — сказал я. — Спасибо, что повторили.

Женщина в переднике заперла за мной дверь на два оборота.

Аня ждала меня в гостиной.

— Ну что?

— Двоих установили. Оба судимые, оба живут на Разъезжей, оба ждут, пока доктор объявится.

Я снял сюртук, вынул из кармана браунинг и положил на стол.

— А буфетчик, у которого они оставили адрес, вчера ездил на Знаменскую. К человеку по фамилии Мельгунов. Аркадий Степанович, сорока девяти лет, доверенный по делам графа Батурина. Аня, кто такой Мельгунов? Это его люди выясняют, приехали ли мы из Харбина.

Она не ответила. Она стояла у стола, держась рукой за спинку стула, и смотрела не на меня, а на браунинг. Потом села.

— Аркадий Степанович, — сказала она. — Господи.

— Кто он?

— Это совершенно страшный человек, Вадим.

* * *

Глава 8

— Он невысокий, ниже тебя на голову, но крепкий. Всегда в черном, я его в другом цвете не видела ни разу, даже летом, в имении. Седой не по возрасту, волосы зачесаны назад. Глаза светлые, почти без цвета. Смотрит и не мигает. Когда он улыбается, глаза остаются, какими были.

— Давно ты его знаешь?

— Всю жизнь. Он приходил к отцу с бумагами несколько раз в неделю. Летом жил в имении во флигеле у конторы. На именины поздравлял первым, до всех гостей. Из поездок что-нибудь привозил: коробку с ракушками из Крыма, куклу из Варшавы. Кланялся и говорил: мое почтение, Анна Николаевна. Мне шесть лет, а я уже Анна Николаевна.

Она усмехнулась.

— Я считала его скучным. Папин управляющий, приходит и уходит. А в двенадцать лет Глаша сказала мне шепотом: Аркадий Степанович у графа по сложным делам, вы, барышня, с ним поменьше разговаривайте. Что такое сложные дела, она и сама не знала. Я решила, что как в романах: векселя, чужие письма, долги.

Аня помолчала.

— Оказалось почти так, но не совсем.

— Откуда ты знаешь?

— Слышала. Один раз. Мне было пятнадцать. У отца в Петербурге есть доходный дом. Большой, в пять этажей, он приносит, по словам отца, очень много. А рядом с ним стоял участок, маленький, с лавками и флигелем. Купца Рябинина, второй гильдии. Алексей Семенович, я его фамилию потом слышала в доме много раз. Отцу этот участок был нужен, чтобы пристроить дворовый корпус. Еще этажи, еще жильцы. Он предложил Рябинину хорошие деньги. Тот отказался. Предложил больше. Опять отказался.

— Почему?

— Лавку открыл его отец. Он в ней вырос. И деньги ему были не особенно нужны, у него все было.

Аня подняла на меня глаза.

— Ты это понимаешь. Я это понимаю. А отец- нет. Для него человек, который не продает за хорошие деньги, не упрямый, а больной. Мешает делу. И тогда он сказал Аркадию Степановичу: уладьте с Рябининым, я не намерен еще год торговаться из-за этого сарая.

— Это ты тоже слышала?

— Нет. Это я потом поняла.

Она пошевелила пальцами на столе.

— Отец, думаю, имел в виду что-то обычное. Найти долги, что у Рябинина в лавках не по правилам, надавить через тех, кому он должен. Объяснить, что судиться с графом дорого. Тогда он поймет и продаст. Это грязно, но так делают все. А Аркадий Степанович сделал даже иначе.

Она замолчала на полминуты.

— У Рябинина был сын. Павел, лет двадцати двух, помогал отцу в торговле. И через какое-то время у него дома при полицейском осмотре нашли краденые вещи. Много. Его забрали. Понимаешь, Вадим, купеческий сын, которому ничего не нужно, оказался скупщиком краденого. Никто в это не верил, ни полиция, ни соседи. Но вещи-то лежали. Дело пошло.

— Подбросить краденое и заплатить, чтобы нашли, — сказал я. — Работа на три дня, если знать, кому платить. Он, похоже, знал.

— Да. — Аня кивнула. — А потом Рябинину через третьего человека дали понять. Не прямо, конечно. Участок продается графу Батурину, и с сыном все как-нибудь образуется. Он подписал. Обвинение развалилось, Павла выпустили. Все довольны. Дворовый корпус построили.

Она провела пальцем по столу, будто стирала что-то.

— А через месяц к отцу пришел Ланской. Петр Васильевич, его юрисконсульт, старый, совсем старый, он еще деду помогал. Самый почтенный человек, какого я знала. И я шла к отцу с какой-то ерундой, с книгой, и дверь кабинета была приоткрыта, а отец говорил громко. Я остановилась в коридоре.

— И что слышала?

— Не все. Обрывки. Ланской спросил, понимает ли отец, как приобретен участок Рябинина. Отец сказал, что понимает. Отец говорил: я велел заставить его продать, а не сажать мальчишку! Ланской ответил тихо, я не разобрала, что-то про суд, что до суда не дошло. Потом отец сказал: если этот Рябинин когда-нибудь откроет рот… И Ланской: доказательств у него нет. А потом отец сказал одну вещь… Что Аркадий Степанович начинает забывать, что ему поручают работу, а не выдают право делать все, что взбредет в голову. Я велел добиться продажи, сказал он. Я не велел стряпать уголовное дело.

— Значит, понимал.

— Понимал. И Ланской