Митяй - Дмитрий Лифановский

— Мы не подведем, товарищ командарм!

К третьему действию мы окончательно поймали кураж. Публика сидела затаив дыхание — даже краевое и районное начальство. Да и Таисия Васильевна, видя такую реакцию ответственных товарищей, наконец вздохнула спокойно. Лишь дама из отдела образования на лирических сценах кривила губы. Ну и пусть себе. Всегда найдется кто-то недовольный. А против товарища Пысина и товарища Георгиева она все равно не пойдет. Тем более уже к середине спектакля было ясно — это успех.

А потом наступил бенефис Натальи. Да, я подрезал самые мощные, самые цепляющие за душу вещи, которые только смог вспомнить. И я уже извинился перед авторами. В оправдание свое могу сказать только одно — никаких меркантильных целей я не преследовал и не преследую. Просто мне очень хочется, чтобы наш спектакль удался. А хорошая музыка и стихи к нему — это половина успеха. Но вторая половина, как ни крути, — игра актеров.

Это был предпоследний акт. Меня уже убили, и я наблюдал за продолжением спектакля из-за дверей директорского кабинета. Мне еще предстоит сегодня петь, но на сцене я уже не появлюсь. А сейчас, по моему мнению, происходит самое мощное действие во всей постановке.

Завтра последний бой. Отряд красных окружен в селе. Патроны на исходе, почти все бойцы ранены. Все они знают, что обречены. Что завтра они умрут.

За эту сцену пришлось повоевать. Абсолютно все, включая артистов, Зиночку, директора школы и прочая, прочая, считали, что здесь нужен пафос. Клятва, высокопарные слова о любви к товарищу Ленину, коммунистической партии и всему советскому народу. А я считал иначе. И, как ни странно, сумел отстоять свою точку зрения. Конечно, тут свою роль сыграла песня, но тем не менее.

Федька положил перемотанную заляпанными красной гуашью бинтами голову на колени Натальи и лежит млеет — зараза. Вокруг такие же перемотанные белыми тряпками, испачканные краской семиклассники и семиклассницы. Егорова, под возмущенно-укоризненным взглядом образовательной тетки, гладит ладонью, зажмурившегося как кот, Вятку по щеке, и тут вступает наш Чапаев. Мы часами с ними репетировали музыку, пока я не добился того памятного звучания из фильма. Благо голос у Натальи был ничуть не хуже, чем у исполнительницы (к стыду своему, не помню, кто ее спел оригинал).

Щербатый месяц на воле за рекой,

Запах из детства над скошенной травой,

Мамины руки плетут мою косу,

Всё, что мне снится, всё, что люблю.

И тут Наталья дала надрыва: немного, в самую меру. Ровно настолько, чтобы даже у суровой, уже слышавшей нас Таисии Васильевны заблестели глаза. А женщина из отдела образования откровенно, неизвестно откуда взявшимся платочком, протирала глаза:

Мы вернемся назад,

По-другому не может быть, слышишь, родная,

Мама, я не успела тебе все секреты свои рассказать,

Прорастает трава по весне, и березы шумят не смолкая,

Мама, мама, прислушайся, это мой голос, я дома опять.

Время для писем с заката до утра,

Строчка за строчкой, да вот одна беда.

Есть ли то место, где бегал босиком?

Ждет ли там завтрак с парным молоком?

И вот уже товарищ Пысин отворачивается, кусая губы, а у товарища Георгиева побелели сжатые скулы:

Мы вернемся назад,

По-другому не может быть, слышишь, родная,

Мама, я не успела тебе все секреты свои рассказать,

Прорастает трава по весне, и березы шумят не смолкая,

Мама, мама, прислушайся, это мой голос, я дома опять.

Наверное, меня проклянут потомки за «А зори здесь тихие», да вот только те девчонки в карельских лесах погибли именно за то, что для них завоевали такие же парни и девушки в Гражданскую. И Родина у них была не какая-то там гипотетическая, а вполне себе конкретная — Советская! И не их вина, что старые маразматики просрали страну, превратив мечту о всеобщем счастье в уродливую теократию со своими неприкасаемыми жрецами и их прихлебателями.

Умолк чистый Наташин голос, затих баян, а в школьном холле повисла тугая, физически ощутимая тишина. Только было слышно, как всхлипывает среди зрителей какая-то женщина. В этом безмолвии поднялся со своего места товарищ Пысин и медленно, поблескивая влажными глазами, захлопал. Вслед за Первым встала и вся его свита. Аплодисменты не смолкали несколько долгих минут, а Наташа сидела не выходя из роли и со смущенным румянцем на щеках растерянно лупала глазищами на своих первых и самых преданных поклонников.

И вот финал. Такой же тяжелый и, на мой взгляд, мощный. Два здоровенных десятиклассника (мы подобрали самых больших, нарядив их в казачьи мундиры) избивают Наташу с Федькой, а на заднем плане я пою песню Высоцкого из фильма «Интервенция»:

Как все, мы веселы бываем и угрюмы,

Но если надо выбирать и выбор труден —

Мы выбираем деревянные костюмы,

Люди! Люди!

Нам будут долго предлагать не прогадать:

Ах, скажут, что вы! Вы ещё не жили!

Вам надо только-только начинать!..

Ну а потом предложат: или — или.

Или пляжи, вернисажи, или даже

Пароходы, в них — наполненные трюмы,

Экипажи, скачки, рауты, вояжи,

Или просто деревянные костюмы.

И будут веселы они или угрюмы,

И будут в роли злых шутов и добрых судей,

Но нам предложат деревянные костюмы,

Люди! Люди!

Нам даже могут предложить и закурить:

Ах, вспомнят, вы ведь долго не курили!

Да вы ещё не начинали жить…

Ну а потом предложат: или — или.

Дым папиросы навевает что-то,

Одна затяжка — веселее думы.

Курить охота! Как курить охота!

Но надо выбрать деревянные костюмы.

И будут вежливы и ласковы настолько —

Предложат жизнь счастливую на блюде.

Но мы откажемся — и бьют они жестоко,

Люди! Люди!

На последнем аккорде, как в фильме, раздалось два выстрела. И всё! И тишина! Дальше должна была быть финальная сцена с клятвой красноармейцев на могиле павших героев. Но, подумав, мы ее убрали, заменив простыми словами, зачитанными Наташиным голосом:

— При подавлении славгородско-чернодольского восстания карателями было уничтожено больше пяти тысяч человек. Деревня Черный Дол была сожжена казаками атамана Анненкова полностью. Помните, какими жертвами были завоеваны достижения Великой Октябрьской социалистической революции! Помните! И никогда не забывайте!

Вот теперь всё! Точно всё! На меня навалилось какое-то опустошение и слабость. Словно сквозь толщу воды я слышал, как нам хлопают. Как восторженно обмениваются эмоциями артисты и зрители. Я смотрел на друзей и видел, что они находятся в точно таком же состоянии. Слишком много нервов, слишком много эмоций