Митяй - Дмитрий Лифановский

— Да ты…

— Урою, — я не кричал, не истерил. Я сказал это тихо, едва слышно. Но Зина за спиной вскрикнула, а Боря побледнел. Его взгляд метнулся с моего лица на топор, на Зину, снова на меня. Он испуганно попятился:

— Ты что, пацан? Зина? — он искал защиту у женщины, которую предал и оскорбил. И она готова была его простить. Я чувствовал это. Она его ещё любила.

Нет! Не надо нам этого! Это не ревность. Просто такие, как Боря, любят только себя. Как бы банально и избито это ни звучало, но предавший однажды сделает это ещё раз. Не знаю, для чего уж тётка ему так понадобилась, что он, на ночь глядя, примчался в нашу глухомань, но как приехал, так и уедет. И плевать, что я сейчас принимаю решение за Зинаиду. Я уже сказал — считайте меня кем хотите, но такому уроду я её не отдам.

— Дима, не надо! — раздался за спиной испуганный голос.

— Надо, тёть Зин, ещё как надо, — я зло ухмыльнулся в глаза мужчине. — Ну⁈ — резкий взмах топором, и Боря едва не свалился в грязь, попятившись.

— Дура! — визгливо крикнул он. — И племянник у тебя звереныш! Бандит! Такой же, как и ты…! — он грязно выругался.

Спасибо тебе, мужик! Ты сейчас похоронил сам себя. Если бы ты молча уехал, у тебя был бы шанс. А сейчас — нет! Меня Зинаида тебе не простит. И нет! Я не хотел, чтобы так получилось. Не настолько я продуманный.

— Уходи! — ледяным голосом произнесла она.

— Что?

— Уходи, — так же холодно, безэмоционально повторила тётка. — И не приходи больше. Никогда! Просто исчезни! — почти слово в слово повторила она меня.

— Дура! — бросил он и поспешил к машине. — Ещё локти кусать будешь!

Такси, мелькнув красными фонарями габаритов, уехало, а Зина как-то сразу пожухла. Руки безвольно опустились, плечи поникли. И лицо… Вот сейчас бы я этого Бориса просто убил. И плевать, что сел бы. За вот эту застывшую бледную маску с искусанными губами и потухшим взглядом порвал бы, как Тузик грелку!

— Пойдём, тёть Зин, домой. Замёрзла вся, — я приобнял её за талию и слегка подтолкнул к калитке. Она механически, как кукла, пошла, куда я её повёл. Так же механически зашла в сени. Разулась. Сбросила на пол телогрейку. Пока я вешал её на вешалку, шаркая ногами, зашла в дом. И сразу прошла в свою комнату. Беспокоясь, заглянул к ней. Тётка сидела, забравшись с ногами на кровать, и бездумно глядела перед собой.

Может, не надо было так резко? Ну, вернулся к ней мужчина, бывает всякое… Хотя… Нет! Всё-таки надо! Так не приходят мириться с любимой женщиной, так возвращаются на запасной аэродром. И не было в его словах и чувствах боли, какая бывает при расставании, когда понимаешь, что именно сейчас, в этот миг, всё кончилось и никогда не будет как раньше! Что этот человек потерян для тебя навсегда! Там была лишь злость. Обида на то, что не получилось — не вышло, как хотелось. Может, Зинаида этого не видит, не чувствует, ослеплённая эхом былой любви. Зато мне со стороны очень хорошо видно.

Поставил на печку чайник, так быстрей закипит, а сам зашёл в тёткину спальню. Молча забрался к ней на кровать и сел рядом:

— Прости… — виноватым я себя не чувствовал, но так было надо, так было правильно.

Она медленно повернулась ко мне. Дрожащие губы тронула лёгкая улыбка. Рука привычно взлохматила мне волосы.

— А налей нам чайку? — преувеличенно бодро попросила она. — Я слышала, ты там чайником гремел. С вареньем. Бабы Машиным. На веранде под кроватью банка. Как принесла, поставила и забыла, — она попыталась усмехнуться, но вместо этого получился какой-то всхлип.

Пришлось идти доставать из буфета чашки, вазочку, наливать чай. Уже выходя в сени за вареньем, услышал, как из Зининой спальни раздался горький навзрыд плач. Вот и хорошо. Пусть поплачет. Ей это сейчас нужно. Гораздо хуже было бы, если б так и просидела всю ночь, уставившись в пол.

А сейчас должно полегчать. Я, конечно, ещё тот психолог. Скорее наоборот. Но у меня там были жена с дочкой. Так что немного в этом разбираюсь. Совсем чуть-чуть. Поэтому и не стал спешить с чаем. Просто гремел чашками, создавая вид, что суечусь, а сам прислушивался к становящимся всё тише всхлипам.

Плакала она негромко, словно стеснялась собственных слёз. Но и уходить из дома я не хотел. Мало ли. Хотя сейчас люди не такие изнеженные, как в том дурацком будущем, полном депрессий и выгораний. Здесь все эти изыски вполне успешно лечат активной работой и не менее активным отдыхом.

На душе было муторно. Вроде и сделал всё правильно, а чувствую себя распоследним гадом. Наконец плач прекратился. Хотел заглянуть, проверить, как там она, но Зинаида появилась сама. Искусанные губы, опухшее лицо, глаза красные, заплаканные, но не потухшие. Злые, упрямые.

— Ну и где мой чай с вареньем⁈ — громко спросила она.

— Садись, — я кивнул на лавку, — налью сейчас.

— Давно надо было, — заявила она, усаживаясь за стол.

— Остыл бы, — пожал я плечами.

— Остыл бы, — согласилась она, зачерпывая ложкой малиновое варенье. Одну ложечку положила в чай, вторую сунула в рот. На красном от слёз лице промелькнуло блаженство. Малиновое варенье она любит, это её слабость. Ещё мёд. Майский. Прозрачный. А гречишный горьковато-терпкий терпеть не может. Совсем как моя или, вернее, теперь уже Серёгина Ленка.

— Может, супу? Поесть-то не успели, — спросил я.

— Суп! — всплеснула руками Зина. — Про суп-то я забыла!

— Ничего, я снял. Нормально всё.

Говорить, что пригорел, не стал. Ни к чему.

— Поел?

— Неа. Когда бы я успел? — удивлённо посмотрел на тётку. Она стыдливо отвела взгляд. А, нет! Этого нам не надо. — Так что есть-то будешь?

— Нет, — мотнула головой Зинаида, — не хочется как-то. Ты поешь, на меня не обращай внимания.

— Да тоже не хочется, — жрать, конечно, хотелось, но не до такой степени, чтобы сейчас сидеть греметь ложкой. Как-то оно не по-людски будет, что ли. Тут драма у человека, а я буду гороховый суп наворачивать. — Чайку сейчас попью, да спать ложиться