Напряжение 1-7 - Владимир Алексеевич Ильин

class="p1">Когда люди перестали уезжать, пришла другая беда — люди стали приезжать. Здоровые абсолютно, организованные в группы по три-пять человек и в крайне скверном расположении духа. Они желали разговаривать, но получалось только друг с другом, выясняя полномочия и фамилии начальников. Потому что Максим был без сознания, Веня уделял им ровно столько внимания, чтобы убедиться в отсутствии у них мороженого, Инка ушла, тело Веры увезли, а на попытку забрать для беседы Нику на них накинулся главврач.

Кажется, одна группа была из местного филиала службы безопасности, вторая прибыла днем на самолете из княжества, а третья — из ближней свиты Артема. Кто из них главнее — девушку не занимало ни в малейшей степени.

Но через какое-то время они определились, что хотят: стилет. Около часа убеждали Веню его вернуть, пока кто-то из мимо пробегающих не сообщил, что тот совершенно не понимает по-русски. А что сидит и меланхолично слушает — так это нормально, главное, чтобы не в коридоре кардиологии ночью — очень уж ругался завотделением…

— Так стилет у Веры, — пожала Ника плечами, отделываясь от настойчивых расспросов под руку.

Тогда они восхотели увидеть Веру, и через полчаса неспешных (а куда труп убежит?), а потом и панических (сбежал!) поисков побежали в союзную клинику, куда перевозили не только живых, опасаясь скандала с родственниками. В общем, тела Веры и там не было. Артефакта — тоже. И кто-то стал всерьез предполагать, что такая же беда случится и с их погонами.

Главным среди трех групп безопасников назначили явно самого злого и уставшего. Но к тому времени Ника уже сидела на скамейке возле палаты Максима.

— Мы хотим с ним поговорить, — хмуро смотрел на нее не спавший всю ночь мужчина пятого десятка лет, в чуть потрепанном пылью и суетой деловом костюме.

— Он не может, — холодно ответила Ника, заступив им дверь.

— Почему?

— У него челюсть сломана.

Человек недоуменно оглянулся на коллег и вопросил с легким удивлением:

— Разве у него не колотая рана?

— Это я сломала, — мрачно смотрела на него девушка, сжимая кулаки.

— Девушка…

— Разозлил он меня. Сильно.

А краска на стенах стала с тихим шорохом сползать на пол.

Мужчина примолк, потоптался на месте, тоскливо поглядывая на дверь за ее спиной, а потом все-таки вместе с остальными организованно покинул коридор.

Судя по перешептываниям, кто-то подал идею найти еще одну девушку — ту, что была все эти дни рядом с княжичем. И если ее тут нет, то надо выяснить хотя бы имя. Ох, сколько открытий чудных им сейчас предстоит…

О самом Артеме они не произнесли ни звука.

Словом, Ника уж лучше бы зашла в палату к мужу и попыталась подремать там. Но некая неловкость от содеянного присутствовала, да и чувствовать на себе укоризненный взгляд Максима не хотелось совершенно. Еще замычит трогательно, и хоть раскаивайся в голос…

Неловкость вышла плюсом, потому что попытки проникнуть в палату предпринимались неоднократно. Поодиночке и вдвоем — прогуливаясь по коридору, словно мимо.

Один даже попытался разговорить и ее саму, но вовремя подошедший Веня миролюбиво сел рядом, приобнял мужчину и принялся играть в гляделки. Понятно, кто моргнул первым и, как полагается проигравшему, покинул скамейку…

Ника вздрогнула, выплывая из некоего подобия дремоты, но не холод был причиной, а звук множества шагов по коридору.

Девушка вновь встала перед дверью и хмуро посмотрела в конец холла, на закрытую створку двери с матированным стеклом. Они, вместе с Веней и Максимом, все еще были в особом списке гостей, утвержденном самим Шуйским Артемом, так что с ними будут считаться, как и в прошлый раз. Больница — клановая, никто не спорит. Но это же налагает на хозяев и обязательства гостеприимства. Отступят, как и в прошлый раз. А если не отступят, то она в своем праве.

Вот таким образом накручивая себя, Ника и дожидалась приближающейся толпы — многоголосая ее тональность, различимая даже через закрытую дверь и расстояние, давала представление о числе посетителей.

Но в этот раз она немного ошиблась. Потому что пришли почти такие же гости, как и они сами. Быть может, даже немного уважаемее.

Принцесса Елизавета прибавила шаг ровно настолько, чтобы зайти в дверь после сопровождения из двух охранников в мундирах с гербами Шуйских и собственноручно закрыть дверь за собой на щеколду. Шум свиты за дверью негодующе взвыл, но тут же перешел в жалобную и просительную тональность, до которой принцесса была абсолютно глуха.

— В новостях передали, что мой муж ранен, — чуть приподняла подбородок принцесса, нетерпеливо глядя на дверь. — Я желаю его видеть.

— А в новостях было мое имя? — не выдержала и взволнованно уточнила Ника.

— Нет, — скупо ответили ей, нетерпеливо вновь указав взглядом на дверь.

— Это хорошо… — выдохнула девушка.

Родственники не будут переживать.

— Так я пройду.

— Не может он говорить. У него челюсть сломана.

— И ты не вылечила? — подняла та бровь от удивления.

— Сама ломала. Самой лечить? — раздраженно произнесла Ника.

— Вот как… И что, даже совесть не царапает? — оглядела ее Рюриковна оценивающим взглядом. — Бить человека, который при смерти…

— Да это он царапает на моей совести неприличные слова! Что бы ты понимала!

— Но сейчас определенно понимаю лучше, — улыбнувшись, чуть повернула принцесса голову.

— Да вылечился он уже, наверное, — неловко отвела Ника взгляд. — Знаешь, какая у него мощь в трусах?

— О-о…

— Я в смысле, артефакты там… вшитые… — залилась Еремеева алым цветом.

— Нет, ну если артефакты…

— Вот именно! — уверенно подняла Ника подбородок. — Так что цел он давно. Мне просто приятно думать, что челюсть еще сломанная.

Ну, без боли, конечно… Ровно настолько, чтобы выглядел самую чуточку беспомощным и нуждался в ней. А не пытался завоевать мир без посторонней помощи.

— Приятно?..

— А тебя я вообще с переломанными ногами представляю, так что дверь — там. Приемные часы закончены.

— С твоей стороны весьма неосторожно… — с угрозой протянула Елизавета.

— …пускать неизвестного человека к любимому? — уперлась в нее взглядом Ника. — Когда он ослаб и спит?

— Больше вежливости и добра во взгляде, милая. Ты живешь на моей земле.

— Ненадолго, дорогая. Восемь месяцев, и все сгорит дотла.

— Я хочу говорить с ним об этом. Это наши вопросы, так что дай пройти.

— Садись на скамейку рядом и жди.

— Я все-таки жена, — нахмурилась Елизавета. — Первая и единственная.

Но не успела Ника даже набрать воздуха в легкие для новой отповеди, как от дверей послышался новый шум — негодующий и возмущенный, явно пробирающийся сквозь плотную свиту.

— Дайте пройти! — чуть ли не рычал женский голос. — Я жена!

Ника и