Фронтовая бригада "Огонек" 1941 - Юрий Лермонтович Шиляев

прошу выступить прямо сейчас. Бойцы сразу после концерта пойдут в наступление. На Боровск. И просьба, давайте без веселья, из них каждый второй останется на поле боя… — он помолчал и продолжил совсем глухо:

— Если не каждый первый.

В зале уже собирались бойцы. Заметил, что многие бойцы, входя в зал, торопливо стаскивали с голов кубанки. Но — в продуваемом помещении было почти так же холодно, как на улице, и головные уборы возвращались на макушки. Вспомнил, что в боях за Наро-Фоминск участвовал недавно восстановленный казачий корпус. Кавалеристы прошли по снегу сто километров от Серпухова и сразу вступили в бой за Наро-Фоминск.

Сейчас он назывался первым гвардейским кавалерийским корпусом, и звание «гвардейский» было присвоено впервые — в ноябре этого года. Командовал корпусом генерал Белов. Он вошел последним, вместе с генералом Ефремовым, им сразу уступили места поближе к сцене.

Генерал Ефремов был крупным человеком с печальным лицом. Я где-то читал, что Жуков его не просто не любил, а прямо-таки ненавидел, хотя такое отношение было совершенно нетипичным для маршала Победы. И характеристику, которую Жуков дал Ефремову, я тоже читал.

«Оперативный кругозор крайне ограничен. Во всех проведённых армией операциях неизменно нуждался в постоянном жёстком руководстве со стороны командования фронта, включительно тактического применения отдельных дивизий и расположения командного пункта армии. Приказы выполняются не в срок и не точно. Приходится всё время подстегивать, за что имеет выговор в приказе», — написал Жуков.

Зрители стояли плечом к плечу, кто-то взобрался на завал строительного мусора в дальнем углу, чтобы лучше было видно сцену.

Я подозвал своих, быстро подкорректировал программу концерта, пожалев, что с нами нет Зинаиды Ованесовны. Без её песен будет сложно.

— Иосиф Самуилович, сейчас байки травить не надо. Без бани тоже обойдемся, Вова, — дернул за рукав нашего великана, — ты только на барабанах. И стих прочтешь. Начну я, дядя Ёся, вам придется подхватывать мелодию на лету, что называется, экспромтом.

Я достал скрипку и начал играть прежде, чем вышел на сцену. Зрители затихли. Иосиф Самуилович тут же присоединился ко мне со своим инструментом.

Наверное, сильно всколыхнули душу воспоминания о моей Валентине, но сам не ожидал, что спою эту песню.

— Ты меня на рассвете разбудишь, проводить необутая выйдешь, ты меня никогда не забудешь, ты меня никогда не увидишь…

Меня слушали, затаив дыхание. Я и сам не ожидал, что получится спеть так хорошо, так чисто. Но слова, кажется, шли из самого сердца…

— Заслонивши тебя от простуды, я подумаю — Боже Всевышний! — я тебя никогда не забуду, я тебя никогда не увижу…

Запоздало подумал, что слова «Боже Всевышний» надо было заменить, но тут же подумал, что пусть будет. В этой песне ничего не надо менять, ни одного слова, ни одного звука…

— Не мигают, слезятся от ветра, безнадежные карие вишни, возвращаться — плохая примета, я тебя никогда не увижу…

Я пел для себя. И, наверное, о себе. О своей Валентине, которую я никогда не увижу… И которую никогда не забуду, до самого последнего вздоха не забуду…

Мой голос обрел силу, влетел, казалось, до предела:

— И качнутся бессмысленной высью пара фраз, залетевших отсюда: я тебя никогда не забуду, я тебя никогда не увижу…

Я смотрел в зал, пока Иосиф Самуилович заканчивал проигрыш. Кто-то стоял, прикрыв ладонью глаза, а кто-то вовсе не стеснялся текущих по щекам слез…

Первых захлопал в ладоши генерал Ефремов. Тут же его поддержали остальные. Я положил скрипку, взял аккордеон, плацы привычно пробежали по клавишам.

Песню «Синий платочек» сегодня спела Зоя. Не так, как Зинаида Ованесовна, та все-таки пела на большой сцене когда-то, но очень душевно, очень проникновенно.

— Молодец, дочка! — крикнул кто-то из зала. — Спасибо, родная!

Поклонившись, она встала позади меня, рядом с вовой и его тамтамами. А я продолжил концерт песней «Казак уходил на большую войну». Слова написал Виктор Гусев, а музыку — композитор Хренников. Хотя, ходили слухи, что они просто обработали народную песню, но кому сейчас до этого есть дело?..

— На вольном, на синем, на тихом Дону

Походная песня звучала.

Казак уходил на большую войну,

Невеста его провожала…

— Братцы, смотрите, и про нас, казаков вспомнили, — сказали в зале громким шепотом, но так, что слышно было даже нам на сцене.

— Мне горько, — сказала, — с тобой расставаться,

Разлука, как пламень, палит.

Но если придется за Родину драться,

Пусть сердце тебя защитит!

Казак говорил, говорил ей: — Прощай! —

Прощай! — отвечала невеста.

Над степью зажёгся печальный рассвет,

Донская волна засверкала.

— Дарю я тебе на прощанье кисет,

Что шила и вышивала.

'Будь смелым, будь храбрым в жестоком бою,

За Русскую землю сражайся.

И помни про Дон, про невесту свою,

С победою к ним возвращайся'

Казак целовал ее в алые губы,

Садился на верного коня,

Вдали прогремели военные трубы,

И скрылся казак от огня.

Когда стихли аплодисменты и крики: «Смотри, про нас, про казаков вспомнили!», я кивнул Вове, и тот, под аккордеон, отстучал чечетку. Потом вышел Иосиф Самуилович, шепнул мне на ухо: «Барон фон дер пшик— слышал такую песню? Тоже Утесов будет петь, не обидится таки», — и заиграл на скрипочке.

Я удивился. Почему-то думал, что эта песня была написана году в сорок втором, сорок третьем, но, оказывается, Утесов её уже репетирует, а дядя Ёся, кажется, наперед знает все песни «нашего дорогого Леонида Осиповича». Но мелодию я играл много раз, песню тоже знал и быстро подхватил проигрыш.

Иосиф Самуилович запел:

— Барон фон дер Пшик покушать русский шпик давно собирался и мечтал. Любил он очень шик, стесняться не привык, заранее о подвигах мечтал.

Петь дядя Ёся любил, и эту песню он пел не менее артистично, чем недавно Васю Крючкина:

— Орал по радио, что в Ленинграде он, как на параде он и ест он шпик.

Здесь я удивился: в том варианте песни, который знал я, был упомянут Сталинград. Видимо, позже изменили первоначальный текст.

А Иосиф Самуилович продолжал под смех слушателей:

— Что ест он и пьёт, а шпик подаёт под клюквою развесистой мужик…

Тут он подошел к Вове, рядом с которым казался совсем крохотным. Контраст разительный, зал грохнул от хохота.

— Барон фон дер Пшик забыл про русский штык, а штык бить баронов не отвык. И бравый фон дер Пшик попал на русский штык, не русский, а