Камарадас - Андрей Алексеевич Панченко

полная, что не слышно было даже обычных звуков буша и окружающей нас поймы реки. Как будто по сигналу капитана-кубинца, даже звери и насекомые замерли в ожидании его команды.

Потом взорвалась установленная кубинцами на наших следах мина. Грохот ударил по ушам, над краем гривы взлетели земля, ошметки травы и ещё что-то, кроваво красное. Почти сразу заговорили пулемёты. Они били короткими очередями, включаясь в бой один за другим, будто кто-то размеренно рубил металл тяжёлым топором.

Я помню, что попытался подняться. Кажется, даже успел снять автомат с предохранителя, но санинструктор вцепился мне в разгрузку и буквально впечатал обратно в землю. Я выругался, оттолкнул его руку и всё равно пополз к краю укрытия.

Дальше остался только уже привычный мне шум боя. Автоматные очереди, хлопки гранатомётов, взрывы, сухие команды на испанском, отчаянные, полные боли крики со стороны буша. Над нами срезало ветки пулями, кто-то совсем рядом перезаряжал пулемёт, гильзы из моего автомата сыпались в грязь. Я видел, как один из кубинцев перебежал между позициями, пригнув голову, как другой выстрелил из гранатомёта, а потом заросли напротив поднялись стеной от разрыва.

Сколько длился бой я не знаю. Может быть пять минут, может быть двадцать. В моей памяти он остался одним бесконечным грохотом, ни каких деталей я толком не запомнил. Я стрелял куда-то в сторону буша, а меня то бросало в жар, то начинало трясти так, что зубы стучали друг о друга.

В какой-то момент Игорь оказался рядом. Он силой стащил меня вниз, в укрытие, и что-то кричал, показывал на рюкзак и пытался снять его с меня. Я не отдавал. Кажется, даже ударил его по руке, когда он полез к лямкам.

— Не трогай… Документы…

— Серый, хватит дурить!

— До штаба сам…

— Ты на ногах не стоишь! Впрочем, хрен с тобой, позицию поменяй, баран упертый…

Тогда я ещё считал, что на ногах я всё ещё стою. Только потом понял, что после того как с края укрытия меня сдернул Быков, я тупо сижу на земле, прислонившись спиной к дереву, и никак не могу попасть сменным магазином в приемник автомата. Перед глазами всё расплывалось. Лица окружающих меня людей казались слишком красными, зелень вокруг стала почти чёрной, а солнце, пробивавшееся через маскировочную сеть, резало глаза так, будто я смотрел прямо на сварку.

Потом бой неожиданно закончился. Словно оборвался. Кубинцы начали отходить с позиций, четверо подхватили носилки с Богданом, санинструктор закинул медицинскую сумку за спину и пошел с ним рядом. Вальдес быстро говорил с двумя пулемётчиками, показывая назад, в сторону противника. Они оставались прикрывать отход.

Меня подняли с земли. Я помню, что возмутился, когда один из кубинцев попытался забрать мой автомат.

— Не надо… Сам.

Он что-то ответил по-испански, не отпуская оружия. Мы несколько секунд тянули его каждый на себя, пока Игорь не вырвал автомат у нас обоих и не повесил себе за спину.

— Потом верну.

— Смотри верни…

— Обязательно. Пошли Серый, пошли родной.

Кубинцы выводили нас быстро. Впереди ушёл Паулу с тремя бойцами, за ними понесли Богдана. Потом двинулись Али, я и остальные. Вальдес с пулемётчиками остался сзади, и ещё долго оттуда доносились отдельные очереди и разрывы гранат.

Я шёл за Паулу. Или мне казалось, что за Паулу. Иногда впереди видел его спину, иногда вместо него появлялся кубинец в тёмной панаме, потом снова проводник. Они сменяли друг друга, а я просто ставил ноги туда, куда наступал человек впереди. Шаг за шагом. В голове была только одна мысль: поднять ногу из грязи, перенести вперёд, не упасть.

Болото снова сомкнулось вокруг нас. Вода доходила до колен, местами поднималась выше. Дно постоянно уходило из-под ног. Я проваливался, цеплялся здоровой рукой за папирус, вытаскивал ногу и продолжал идти. Раненая рука висела плетью, повязка быстро промокла, но боли почти не чувствовалось. Вместо неё внутри разгорался тяжёлый, сухой жар.

Сначала я решил, что это от нагрузки. Потом меня стало знобить. Меня трясло, хотя воздух был горячим и влажным, одежда липла к телу, а по лицу текли ручьи пота. Я пытался застегнуть воротник, но пальцы не слушались. Через несколько минут холод снова сменился жаром, таким сильным, что казалось, будто кожа горит изнутри.

— Игорь…

Он оказался рядом сразу, словно всё это время шёл за мной.

— Что?

— Воды.

Он дал флягу. Я сделал несколько глотков, но вода показалась тёплой и горькой.

— Тебя трясёт.

— Нормально.

— Ничего не нормально. — Он приложил ладонь к моему лбу, потом выругался. — Горячий весь.

— Жарко здесь.

— Всем жарко. А у тебя сильная лихорадка.

Я хотел ответить, что ничего страшного, но язык внезапно стал тяжёлым, а слова начали путаться. Кажется, я всё-таки сказал, что дойду, потому что Игорь посмотрел на меня так, как смотрят на человека, который говорит очевидную глупость.

Марш продолжался бесконечно. Иногда мы выходили на твёрдые гривы, и тогда становилось немного легче. Потом снова спускались в воду. Кубинцы менялись местами, передавали друг другу носилки, кто-то поддерживал Али, кто-то шёл рядом со мной. Сам я почти ничего не замечал, кроме спины проводника впереди и собственных ботинок, которые каждый раз с трудом вырывались из ила.

Несколько раз я падал. Один раз лицом в воду. Меня тут же выдернули, перевернули, кто-то ударил ладонью между лопаток. Я закашлялся, выплюнул грязную воду и снова попытался подняться.

— Носилки! — крикнул Игорь.

— Нет.

— Ты уже не идёшь.

— Богдану нужнее.

— Есть запасные.

— Я не лягу, я могу идти.

Не знаю, почему я так упирался. Наверное, пока шёл сам, мне казалось, что я ещё контролирую происходящее. Стоило лечь на носилки — и всё, дальше решения будут принимать без меня. Впрочем, кубинцы и Игорь спорить не стали. Двое бойцов подхватили меня под руки и почти понесли. Ноги всё ещё двигались, но земли под ними я уже не чувствовал.

Дальше начались провалы. Помню тёмную воду, над которой низко висел туман. Помню, как мы долго лежали в тростнике, а где-то неподалёку работал пулемёт. Кубинцы прижимали меня к земле, Вальдес смотрел на часы и ждал, пока стрельба сместится в сторону. Помню Али. Все вокруг лежали, вжавшись в землю, а он сидел рядом ни от кого не скрываясь, улыбался, курил, и говорил мне что-то про дом. Вроде бы про то, что я должен приехать к нему в Приозерск, про рыбалку