Дипломная работа. Книга 2 - Василий Кораблев

— Ах, извините, Леонид Исакович! — всплеснул руками пенсионер. — Не подготовился к вашему визиту. Бассейна нет, сауны нет, массажисток тоже, извините, не завезли, не успели.

— А почему вы шлем не снимаете? — полюбопытствовал Афоня у Костомарова.

Космонавт сразу как-то замялся.

— Да он стесняется, — ответил за него Достоевский. — Говорит: я ему свинью подложил. А я его не в хрюшу вселил, а в настоящего колдовского подручного. В мастерски изготовленного и качественного, хочу заметить. Его новое тело целый ведьмин цех собирал в XVIII веке. Мануфактура самой Белинды фон Гольц. А это не хухры-мухры. Её разработки даже Крупповские ведьмаки не смогли переплюнуть, и это спустя целый век. Но сейчас-то, конечно, выглядит старомодно. Я всё понимаю, антиквариат. Зато этот антиквариат, если надо, атомную войну переживёт, а ваши хвалёные роботы — очень сомневаюсь. Ну же, долго собираетесь кочевряжиться, Леонид Исакович?

Костомаров махнул рукой. Мол, что уж с вами поделать, и покорно снял гермошлем. Голова у него была деревянная и покрыта лаком, но поскольку лак наносили очень давно, повсюду на голове и лице были видны трещинки. И не хватало одного уха. Зато глаза были большие и стеклянные. Они светились синим. Голова открыла рот и прожужжала:

— Дайте, что ли, сигарету. Чего уж теперь.

Достоевский не возражал. Он достал портсигар и щедро поделился с присутствующими. Афоня закурил за компанию, а затем начал снимать с себя тяжёлую распашонку. Уж очень она была тяжёлой, двигаться неудобно.

— Дым ощущаю, а никотин нет, но всё равно хорошо, почти так же, как тогда, когда мы прятались от Талера и курили втихушку в посмертном санатории, — поглядывая в сторону Афони, признался Достоевскому Леонид Исакович.

— Знамо дело. Талер и стопочки выпить не даёт. Даже за товарища Сталина, — понимающе кивнул пенсионер.

— скажешь тоже. Талер — позорный троцкист. Гнида концлагерная! Канцелярская крыса. Когда меня поймали за курением, знаешь, что было? Меня посадили играть. Я играл на баяне на танцплощадке с утра до вечера и только одну «Рио-Риту». Там-там. Та-та-та-та...

Костомаров изобразил игру на баяне.

— Неужели там есть время суток? — с любопытством в голосе поинтересовался Достоевский.

— А как же. У Талера строгое расписание на всё. Утром кефир — вечером клистир. Ну, условно, конечно. А кроме того, не забывай про срок. Он не имеет права держать нас дольше положенного. А если у тебя срок сто лет, пока не выйдет подписка о неразглашении? А? Будешь сидеть и играть «Рио-Риту»... Та-та-та-та-тата... Как же я её ненавижу! Из растений одна крапива. Её и курили. Ты можешь в такое поверить? Паклю, нифеля, вату из матрасов, волосы, герань с окна, всё, что можно курить, всё попробовали, а лёгких-то нет, одна видимость. Ну а потом — «Рио-Рита».

И он вздохнул как-то совсем уже по-человечески.

— Не боись, назад ты не вернёшься, — успокоил его Фёдор Михайлович.

— Спасибо, — поблагодарил его Костомаров. — Только, как понимаю, пока отсчёт у Талера не закончится, мне придётся в спецхране сидеть?

— Вероятно. Зато у меня тут и развлечений побольше. Книги, кино, интернет вон недавно провели, спутниковый, — пенсионер кивнул на Афоню.

— О, интернет от рукожопов. Скорость-то хорошая, хотя бы пятьдесят килобит? — обрадовался учёный.

Афоня посмотрел на него с презрением.

— Давненько вы, получается, окочурились. У нас нынче совершенно другие скорости, — нехотя проворчал он.

— Да как ты смеешь, мальчишка!

— Смею. Хватит меня обзывать. Это раньше вам должность позволяла, а сейчас мы на равных. Это от меня зависит, будет ли у вас интернет.

— Ну хватит, хватит, — добродушно вмешался Фёдор Михайлович. — Нас ждёт большая работа. Мне нужен фиксатор. Мне нужно постоянно быть в курсе событий, происходящих в Неписаной рукописи. Афоня — ты будешь помогать Леониду Исаковичу. А сейчас давайте прогуляемся до нижнего этажа. Я вам покажу один интересный скелетик.

Прошло четыре дня. Именно столько времени потребовалось Костомарову и Афоне, чтобы собрать вожделенный инструмент для манипуляций с опаснейшим артефактом. И все эти четыре дня книгу не открывали, потому как, ознакомившись с Выродком и саркофагами, в которых спали Денис и Валера, Леонид Исакович заявил, что это бессмысленно и пока что лучше воздержаться от чтения. Они приволокли в костницу массивную чертёжную доску, закрепили книгу на доске, и с этого момента работа не останавливалась ни на секунду. Кукла командовала, рисовала чертежи, вносила правки — остальные таскали и собирали по её указаниям, а когда уходили на отдых, учёный сам принимался за дело. Его интересовало всё — биография спящих, биографии чтецов и происхождение каракатов, а также связь вампира Сифона и пенсионера Достоевского. Как познакомились, где, при каких обстоятельствах? Афоня недоумевал. Достоевский отнекивался. Выродок и спящие в саркофагах помалкивали, но Костомаров был настойчивей голодной росомахи. Не прошло и суток, как в костнице появились банки с пленными прислужниками вампира и с ними был налажен кой-какой диалог. Появилась куча секретной документации, проектор, учёный постоянно рисовал какие-то графики. Афоня мотался на лифте как угорелый то туда, то сюда. Достоевский тем временем злился всё больше и больше. Почему не начинаем? Всё готово же. Пора читать.

— Не пора, пока не выясним, что из себя представляют эти две неизвестные никому персоны. Я имею в виду Присциллу с Наиной, — жужжал Леонид Исакович. — Они совершенно не вписываются в сюжет Неписаной рукописи, и я готов вам это доказать хоть сейчас.

— Какой ещё к чёрту сюжет? Это проекция сна! Мы читаем сон Выродка! — возмущался Фёдор Михайлович.

— Напрасно вы так думаете. У меня есть отчёт воспоминаний нашего коллеги, и там, в самом начале, строго по тексту идёт упоминание о том, что до святилища Выродка наши сноходцы доехали, но само повествование прерывается на моменте, где они пребывают в межпространственном анклаве вместе с Засадой-Серебряником и обсуждают план побега. Но этого побега не будет. Это всё. Финиш. Им не уйти оттуда. А почему? А причин две: каракат и Афоня — грубо вмешавшиеся в процесс чтения и изменившие структуру Неписаной рукописи. Этих сестёр не должно было быть в рукописи, смекаете? Как и волчьего пастыря.

— Вы ещё банку с тушёнкой вспомните, — презрительно фыркнул Достоевский. — Нужно продолжать читать: вот и всё.

— Не хотелось бы. Эта банка