Дипломная работа. Книга 2 - Василий Кораблев

тоже может стать причиной опаснейшего пространственно-временного парадокса. Вам кажется, что это шутки, да? Да вы уже в парадоксе. Вы и Афоня — это называется парадокс наблюдателя. Это же не виртуальная реальность, это настоящее прошлое, и если сноходцы присутствуют там в виде душ, занявших чужие тела, то каракат присутствует напрямую. Он дыру пробил в самой ткани реальности, и дыра не закроется, пока рукопись не допишется. Но это не самое плохое, ведь, как я могу судить, это повествование как-то влияет и на вас, посему нужны более тщательные исследования.

— У нас нет на это времени! Они спят, а там время течёт иначе! Они, может быть, уже выбрались и спаслись!

— У нас есть так называемый backup. Чтение начнётся ровно с того момента, на котором закончил Афоня. Как вы и хотели. А кстати, почему вы этого хотели? Не задумывались, что сделать это вас заставила сама рукопись?

— Исакыч! Ты задолбал со своими порядками! — взревел пенсионер. — Включай фиксатор!

— Нет. Дайте мне информацию по сёстрам, и тогда будем решать коллективно, а пока устройство будет запускаться через меня.

— Но какого хера? Максимум, что случится, — они не дойдут до святилища, умрут и вернутся в нашу реальность!

— Вот именно! А они должны были доехать. Продолжение чтения может погубить весь наш мир. И у меня есть доказательства.

Достоевский потребовал объяснений, и тогда Костомаров предъявил ему выписку о городе Верхотурье, где побывали сноходцы в самом начале своего путешествия.

— Ну и что? — не понял его Фёдор Михайлович. — Пожары — обычное дело для того времени. Города в основном строили из дерева и отстраивали заново каждый год. Сейчас это административный центр Верхотурского округа Свердловской области. Что не так? Обычный маленький город.

«Город сильно пострадал от пожаров 1674 и 1738 годов, а его развитие замедлилось в середине XVIII века из-за отмены таможни и закрытия в 1763 году Верхотурского тракта. В 1783 году город передан в Пермское наместничество», — процитировал Костомаров и, немного помолчав, произнёс:

— Но я-то умер раньше, чем вы начали читать Неписаную рукопись. Я прекрасно помню, что Верхотурье — город-миллионник. Он был Свердловском, а не Екатеринбург. Интересно: откуда я это помню? Не повлияла ли на это Неписаная рукопись? Или, скажем, пожар, случившийся в городе в 1674 году?

— Я могу допросить других призраков, мне не сложно, — смущённо проворчал Фёдор Михайлович.

— Подозреваю, что нужно спрашивать других. Тех, кто пребывал в изоляции, как я, в загробье у Талера, — предположил Леонид Исакович. — Поэтому очень вас прошу: не делайте резких движений в сторону опаснейшего артефакта, способного повлиять на ход мировой истории.

Афоня старался не вмешиваться в эти споры. В его задачу входила помощь, и он как мог её оказывал. Только когда Достоевского озадачили сбором информации по сёстрам Сидхе и у него выдалась свободная минутка, он в очередной раз навестил костницу, дабы посидеть рядышком с богиней Акесо. Костомаров, занятый своими расчётами, бегал вокруг, а парень задумчиво ковырял в носу, поглядывая то на богиню, то на скелет Выродка, размещённый напротив саркофагов.

— Любопытно, а может, всё дело в богине? Может, это она повлияла на процесс чтения, поскольку её сила воздействует на тела сноходцев, — задумчиво произнёс он.

Леонид Исакович услышал его и, охнув, застыл на месте.

— А ведь точно! — зажужжал он. — И как мне это в голову не пришло? Гнилая моя черепушка! Мы имеем дело с хтонью! Эти чудища — хтонического происхождения. Вот оно, недостающее звено в моих вычислениях, — Акесо!

Глава 20

Вечером Костомаров затеял совещание прямо в костнице. Нужно же всё обговорить, обдумать, а потом выработать совместное решение, как вы считаете, товарищи? Ага, конечно. Достоевский, который скептически относился к пустой болтовне, принёс с собой водки и всякую нехитрую закуску, организовал стол и, несмотря на возражения учёного, принялся разливать на троих.

— А как же протокол совещания? — протестовал Леонид Исакович.

— Нас же трое, — кивая на Афоню, отвечал пенсионер.

— Он будет стенографировать, — предупредил Костомаров. — Ему нельзя пить.

— Кому нужны эти записки? Для чего? Или ты хочешь их предъявить своим товарищам с прошлого места работы? Не забывай, что ты теперь представитель подполья, как и все здесь присутствующие, — Фёдор Михайлович обвёл рукой помещение.

— Действительно, это глупо, да и архаично, я бы сказал, — поддержал пенсионера Афоня, который намеревался выпить и закусить, а не возиться с бумагами.

Костомаров попыхтел, поважничал, потом махнул деревянной рукой — что уж теперь с вами делать? Давайте выпьем. Они молча расселись за столом, взяли в руки стаканы и, не сговариваясь, стали смотреть на фиксатор. Из чего попало делали, а получилось хорошо. В качестве робота использовали другого буратину, не такого качественного, как у Костомарова, но крепкого и сделанного из бериллиевой бронзы. В голову буратины вмонтировали аналоговые видеокамеры, передающие изображение на устройство записи, где вместо жёсткого диска был специальный рубин из иного мира. Запись с рубина воспроизводили на проектор Sharp, за которым Достоевскому пришлось лично ездить в Рязань, по заявке Афони. Кроме того, фиксатор был снабжён периметральной охранной сигнализацией. Читать мог только буратино, а если кто приближался к устройству, чтение прекращалось и робот закрывал книгу. Более того, Костомаров самостоятельно нахимичил с головой своего собрата и теперь мог дистанционно управлять им в пределах костницы.

Выпили не чокаясь.

— Столько слов хотел сказать, столько всякого, а вы мне момент испортили, — прожужжал Леонид Исакович, покручивая в руках опустевший стакан.

Афоня почесал бровь и задумчиво покосился на этого воскресшего чудака. Надо бы ему голосовой аппарат поменять, а то в ротовой полости стоит какая-то механическая машинка с зубчиками и иногда совершенно непонятно, что говорит учёный. Зато пить и курить может, если захочется. Внутри брюшной полости у него специальные меха и ёмкости, имитирующие дыхание, а сам Костомаров утверждает, что будто бы может ощущать вкус еды и напитков, хотя его тело в еде и не нуждается. При всём при этом он обычный чемодан, правда с парадоксальной внутренней геометрией пространства. Внутри его тело больше, чем снаружи, а снаружи деревянная оболочка. Всегда было интересно, как это у ведьм получалось? Особенные колдовские печати, искривляющие пространство? Наверное, так. Да он всё равно не поймёт, это вон Достоевского надо спрашивать. И чего, собственно, замолчал Фёдор Михайлович?

— Леонид