Помещик - Юрий Александрович Уленгов

Ерофеич тем временем продолжал:

— Матушку вашу он ещё при Ляксее Григориче приметил. Поглядывал всё… Нехорошо поглядывал. Оно и слугам видно было, и дедушке вашему. Только кто ж тогда думал, что до такого дойдёт? Ну смотрит и смотрит. Мало ли что у человека в голове. А Ляксей Григорич рядом был, да и дедушка ваш за Дарью Тимофеевну… — Ерофеич запнулся. — Любил он её. Не сразу, понятное дело. Сперва-то и знать не хотел. А потом ничего, принял. Она кого хошь к себе расположить могла. Тихая была, добрая.

Я впился ладонями в столешницу и процедил сквозь зубы:

— Дальше.

— А потом батюшка ваш на войну отправились. Вы только-только родились тогда. А Козодоев и зачастил… Раньше-то больше дедушку вашего навещал, а тут едва не каждую неделю норовил приехать. И на Дарью Тимофеевну уже не просто поглядывал. То руку подаст да держит дольше, чем надобно. То рядом за столом сядет. То встретит где-нибудь одну и разговоры заводит. Она его сторонилась. Дедушке вашему жаловалась, должно быть, потому как они с Михал Василичем ругаться стали. Сперва тихо, потом всё крепче… Ну а потом всё и случилось.

Ерофеич замолчал и провёл ладонью по лицу.

— Я, как оно случилось, не видел-то, барин, сразу вам говорю. Ежели совру чего — так не по злому умыслу, а потому что сам знаю только с чужих слов.

— Чьих? — я внимательно посмотрел на Ерофеича.

Тот тяжело вздохнул и выдавил:

— Дедушки вашего. Да ещё Мишка после пел… Тогда ещё не так, как нынче. Слова путал, повторял одно и то же. Но понять можно было.

— Рассказывай, что знаешь, — потребовал я, может, чуть жёстче, чем требовалось.

Староста глубоко вдохнул.

— В тот вечер дедушка ваш с Козодоевым в барском доме пили. Крепко пили. Потом ругаться начали, да так, что аж в деревне слышно было. О чём — не знаю. Дедушка слуг всех разогнал, велел в барский дом не соваться. А ночью он сам ко мне пришёл.

Ерофеич снова замолчал.

На улице кто-то прокричал плотникам, чтобы подавали бревно. Послышался стук топора, потом дружная ругань. Обычный день продолжался в нескольких шагах от нас, и от этого становилось особенно не по себе. Там за стеной — летний день, солнышко, обыденные дела… А тут, в Ерофеичевой избе, веяло едва ли не могильным холодом. По крайней мере, так мне казалось.

— Пришёл Григорий Саввич один, — продолжил староста. — Без шапки, кафтан нараспашку. Белый весь, руки трясутся. Я его таким ни до того, ни после не видал. Сказал, Матвей, одевайся и иди за мной. Я спросил, чего случилось. Он как глянул… Я больше и спрашивать не стал.

Он помолчал, будто собираясь с мыслями, и продолжил:

— Козодоев-то тогда уехал уже. Пронёсся по двору, как ураган, в коляску прыгнул да кучеру гнать приказал. Мы ещё удивились тогда — куда на ночь глядя, мертвяки же бродят… Но останавливать его, конечно, никто не стал. Ну и вот. А потом, значицца, дедушка ваш пришёл и велел мне с ним идти.

— И что дальше?

— Привёл он меня к барскому дому. Со двора, с задней, значицца, стороны… Я гляжу — а там матушка ваша лежит. Мне ажно поплохело. Лежит, красивая, как живая… Только кровь в волосах, там, где она о камень ударилась, — на глаза старика навернулись слёзы, он шмыгнул носом.

Я совершенно перестал понимать, о чём идёт речь.

— Так. Ерофеич, не скачи. По порядку. Ничего не понятно… Что там случилось?

— Да что ж тут непонятного, Ляксандр Ляксеич? — Ерофеич снова шмыгнул носом. — Козодоев к ней полез. Пьяный был, еле на ногах держался. За руки хватал, под платье лез. Она ему пощёчину дала да в дом уйти хотела. А он рассвирепел, стакан в стену швырнул, а потом матушку вашу толкнул — а она упала, затылком о камень — и всё…

'У стены раздался стук.

Свечка выпала из рук'.

Я медленно разжал кулак. На ладони остались красные полукружья от ногтей.

— Мишка всё это видел, — продолжал меж тем Ерофеич. Он тогда при доме жил. По хозяйству помогал, что попроще. Дров принести, воды натаскать. Он и раньше-то был не такой, как все, но разумел побольше нынешнего. А Дарью Тимофеевну любил шибко. Она его кормила, одежду ему давала, разговаривала с ним по-доброму. Остальные-то над ним смеялись, гоняли. А она никогда.

Ерофеич потёр колено.

— Он во дворе был, когда всё случилось, а после в сарае спрятался. До утра его найти не могли. А нашли — он слова связать не может. Только плачет да напевает: «Толстый боров вдову сгубил». С тех пор и пошло. Что увидит — про то песню сложит. А про тот вечер чаще всего пел. Дедушка боялся, что услышит кто не тот. Велел мне за Мишкой приглядывать, чужим не показывать, а ежели станут спрашивать — говорить, что не знаем такого…

— И поэтому ты мне соврал? Деду ты когда клятву дал-то? Он уже десять лет в могиле лежит!

Ерофеич понурился.

— Он-то лежит… А слово осталось.

Ответить на это было нечего. Я поднялся, прошёл к окну, отдёрнул край занавески. По улице тащили длинное бревно. Впереди пятился Кузьма, размахивая руками и показывая, куда нести, сзади надрывались четверо мужиков. На улице кипела жизнь…

А я слушал историю о том, как нашла свою смерть моя мать.

— Козодоев-то испугался, как всё это случилось. На колени сперва перед дедом вашим упал, клялся, что спьяну мол, не рассчитал… А дедушка ваш за саблю схватился. Козодоев тогда пистоля достал, и деду вашему сказал, мол, сдашь меня исправнику — я всю твою семью со свету сживу. Всем расскажу, кого твой сын в дом притащил и кого ты здесь укрывал. Про Дарью Тимофеевну и без того в округе языками чесали, сами знаете, барин. До сих пор ляпают иногда. А тогда… В общем, так оно получилось. А церковники тогда ох как лютовали… Они бы много не спрашивали. За себя-то дедушка ваш не боялся, он мужчина резкий был. А вот за вас испугался. Ну и за батюшку вашего тоже.

— А я тут при чём? — искренне удивился я.

— Вы ж сын её, Ляксандр Ляксеич. Хоть и младенец совсем были. Кто бы там стал разбирать, передался вам дар или нет? Козодоев так дедушке и сказал: сам-то ты, может, на плахе помрёшь, а вот внучок твой на костре сгорит.

Я вздохнул.