Помещик - Юрий Александрович Уленгов

и дело поглядывал на вышки. Там маячили вооружённые дозорные. После пожара и ночного нападения службу у нас несли всерьёз, но приказчику знать об этом было необязательно. Пусть думает, что его так встречают.

Увидев меня, он поклонился.

— Наше почтение вам, Александр Алексеевич.

— И тебе не хворать.

Я остановился в нескольких шагах. Приказчик покосился на мою саблю, сглотнул и снова поклонился, теперь ещё ниже.

— Барин наш, Михаил Василич, просили вам письмецо передать. И ответа дождаться: письмом али так, на словах, коли изволите. Вот, возьмите, не откажите.

Он достал из сумки плотный конверт и протянул мне обеими руками.

Вежливость его была почти безупречной. Я недоверчиво хмыкнул. А сразу нельзя было себя так вести? Впрочем, о чём-то эта перемена в поведении да говорила. Понять бы только, о чём…

Я принял конверт.

Бумага была дорогой и плотной. На лицевой стороне красовалось моё имя, выведенное аккуратным писарским почерком, конверт был запечатан личной печатью Козодоева.

Я сломал печать и развернул лист.

'Милостивый государь Александр Алексеевич!

Почитаю необходимым прежде всего принести Вам мои искреннейшие извинения за некоторые необдуманные слова, сказанные мною в недавнем раздражении. По зрелому размышлении вынужден признать, что позволил гневу возобладать над рассудком и тем самым нанёс Вам незаслуженную обиду, о чём ныне сердечно сожалею.

Мне тем более прискорбно видеть, что между двумя соседями, которым следовало бы жить в добром согласии и оказывать друг другу всяческое содействие, возникло столь досадное и, уверен, совершенно излишнее недоразумение. Не сомневаюсь, что при личном объяснении мы без труда сумеем положить конец взаимному неудовольствию.

Посему прошу Вас оказать мне честь и завтра к полудню пожаловать в Язвищи к обеду. Я буду иметь возможность лично повторить свои извинения, а также спокойно обсудить всё происшедшее и отыскать решение, достойное нашего положения и прежних добрососедских отношений.

Остаюсь с совершенным почтением и наилучшими пожеланиями,

Ваш покорный слуга

Михаил Васильевич Козодоев'.

Я даже перечитал письмо пару раз — настолько не поверил собственным глазам.

Козодоев — и извиняется? Серьёзно?

Тот самый Козодоев, что угрожал мне, пытался отобрать моих крестьян, заказывал кляузы в газетёнке и подкинул мне клетку с мертвяками в подожжённом сарае?

А теперь он сожалел о необдуманных словах, взывал к добрососедству и приглашал меня на обед? После того, как убивал моих людей?

Интересно, очень интересно… Это на него визит исправника так повлиял? Или здесь крылось что-то другое? Может, Козодоев и вправду решил, что худой мир лучше доброй ссоры?

Может.

Но куда охотнее я поверил бы, что старый боров готовит мне очередную ловушку. Не мытьём так катаньем…

М-да.

Пришли он это письмо днём раньше, я, возможно, и согласился бы. Не потому, что поверил Козодоеву, а потому, что лучше всего намерения противника выясняются за его собственным столом. Сиди, ешь, улыбайся и слушай. Иногда человек за вторым бокалом рассказывает больше, чем следователь способен вытрясти за неделю.

Но теперь я знал, кто убил мою мать.

Я представил Козодоева во главе стола. Его круглое лицо, мягкую улыбку, жирные пальцы на ножке бокала…

И понял, что до второго бокала он может не дожить.

На каторгу мне не хотелось. Не потому, что там плохо кормят и заставляют работать — к плохой еде и работе я за последнее время начал привыкать. Увидеть, как старый боров пускает кровавые слюни… За это и на каторгу не грех угодить. Вот только что тогда будет с моей деревней?

Козодоеву она, положим, уже не достанется. После его смерти некому станет заниматься выморочными делами и вытаскивать из сундуков чужие долговые бумаги. Но и без него желающие найдутся. Стоит мне угодить под суд — и Малое Днище снова останется без хозяина. И не только деревня — все те люди, что поверили мне и пошли за мной, останутся без защиты. Кто знает, кому отдадут выморочное имение? Больше-то наследников у рода Дубравиных не осталось, не считая тёткиной родни…

Нет. Убивать Козодоева сейчас совершенно точно нельзя.

Но что тогда делать?

Приказчик осторожно переступил с ноги на ногу. Видимо, молчание затянулось, и он решил, что пришло время напомнить о себе.

— Александр Алексеевич…

— Что?

— Тут наша барышня ещё велели вам передать… Так, чтобы батюшка не знали.

Он понизил голос и быстро оглянулся на своего спутника. Тот стоял у лошадей и старательно смотрел в другую сторону.

Приказчик достал из-за пазухи маленький сложенный листок.

— Варвара Михайловна? — спросил я.

— Они самые.

Я принял записку.

Бумага оказалась ещё дороже той, на которой писал её отец. От листа пахло духами — лёгкий цветочный запах, такой приятный и знакомый… На сгибе вместо печати красовался затейливый вензель.

Почерк у Вари был каллиграфический, с ровными строками и причудливыми завитушками на заглавных буквах. Я принялся читать.

'Дорогой Александр Алексеевич!

Мне известно, что в последнее время между Вами и моим батюшкой возникли какие-то прискорбные разногласия. Не знаю их истинной причины и не смею вмешиваться в дела, которых, быть может, не понимаю, но менее всего мне хотелось бы, чтобы эта вражда продолжалась.

Мне гораздо приятнее вспоминать Вас таким, каким Вы предстали передо мной в нашу первую встречу: весёлым и задорным гостем, добрым соседом и галантным кавалером, а вовсе не батюшкиным соперником и недругом.

После последнего Вашего посещения батюшка ходит сам не свой. Нынче же я узнала, что он намерен пригласить Вас к нам и принести извинения.

Поверьте, Александр Алексеевич: мой отец далеко не всегда бывает прав и ещё реже соглашается это признать. Уже одно его намерение просить прощения говорит о многом.

К тому же последние дни он чувствует себя всё хуже. Не могу объяснить причины, но меня не оставляет дурное предчувствие.

Прошу Вас, не держите зла на моего родителя. Приезжайте к нам завтра. Мне искренне хочется верить, что всё ещё можно уладить, и однажды между нашими домами снова установятся добрые отношения.

Ваша В.'.

Я опустил записку.

Это становилось всё интереснее.

Мог ли Козодоев втянуть в свою затею дочь? Мог, разумеется. Для него люди вообще существовали главным образом затем, чтобы приносить пользу. Но Варя — не приказчик и не запуганный слуга. Своенравия в ней хватало, и изображать тревогу по отцовскому приказу она вряд ли согласилась бы.

Значит, писала сама. Впрочем, ничего удивительного. Варя — девушка добрая и хорошая, а я ей, судя по всему, нравился, и ей, конечно же, хотелось бы принимать меня в увитой плющом беседке, а не слушать, как её отец строит