Помещик - Юрий Александрович Уленгов

Не дружбой. Не страхом позора. Даже не собственной шкурой.

Мной.

Я снова сел.

— И дед сделал всё так, будто мать моя сама умерла? Несчастный случай?

— Истинно так, вашбродь. Мне-то дедушка ваш доверял. Я ему и помог всё так обставить. Но слово он с меня взял — и с Никодима тоже. Он же духовником деда вашего был. А Григорий Саввич был мужчиной набожным. Всё как есть на исповеди рассказал.

Ерофеич закрыл лицо руками.

— Вот так оно всё и случилось, барин.

— А почему ж мне говорили, что мать родами умерла? — посмотрел я на старосту.

— Чего не ведаю — того не ведаю, — покачал головой Ерофеич. — О том надобно дедушку вашего спрашивать… Да только не ответит он уже. Дело-то замяли, вашбродь, виновных-то ваш дедушка не обозначил. Может, потому и сказал, что в родах преставилась.

Я вздохнул и попытался успокоиться.

Получалось скверно. Хотелось немедленно встать, оседлать коня и ехать к Козодоеву.

Вот только если я это сделаю… Там я уже не смогу сдержаться. И уеду из Язвищ прямиком на каторгу. Нет, надо быть умнее и хитрее… Ничего, сбудется ещё Мишкино пророчество…

Подрастает вдовий сын,

Он вернётся не один.

И однажды уж твой дом

Полыхнёт в ночи огнём!

— Постой, Ерофеич, — нахмурился вдруг я. — А с чего Мишка мать мою в песне вдовой называет? Я же помню, что отец мне писал потом, даже, как приезжал, помню, хоть и плохо… С чего ж она вдовой была?

— Так батюшка ваш тогда отправился как раз хранцуза бить… И их полк в окружение попал. Перебили всех почти, а он без вести пропал. Все уж решили, что преставился он. Очень долго от него вестей не было, все уж думали, что нет больше молодого барина. Дворня, хоть и гонял я их за это, за глаза матушку вашу уж вдовой называть и стала. Один дед ваш верил, что сын жив и объявится. Всё причитал, что скажет ему, как вышло, что невестку не уберёг. Так и случилось. Заявился он, живой, в плену сначала был, потом бежал, от ранения лечился… В тот раз он и к вам в Петербург ездил, и сюда вас потом привозил. Вас-то дедушка вскорости после той ночи с дядькой Фомой да экономкой к тётке отправил…

Я вздохнул. Как выяснилось, я знал до обидного мало о собственной семье, и сейчас мне от этого было особенно горько.

— Вернулся батюшка ваш, и только тогда всё и узнал. Очень здорово они с дедушкой вашим повздорили. Потому долго у нас Ляксей Григорич и не задержались. Вас привёзли, повозились немного, а потом добровольцем на войну вернулись — тогда уж на Кавказ уехал. Говорят, на деда ваш батюшка обижен был сильно, не писал ему даже. Ну а потом, вы уже постарше были, пришла весть, что убили его. Уже по-настоящему. Приезжал один офицер, служил с ним. Говорит, такой смелый был, что смерти не то что не боялся, а будто сам её искал. Вот и нашёл… Дед ваш с того момента пить начал сильно, имение стало в упадок приходить. Ну а потом и нашли мы его… Прям так, за столом. Как пил, так и помер… Удар его хватил, или с сердцем плохо стало — не ведаю. Да только не выдержал он всего этого. Ну и вот… Похоронили мы его и жили как умели, пока вы не появились. Слухи всё ходили, что Козодоев на село наше глаз положил. Хотел его как выморочное себе захапать, да только отшили его в Порхове. Мол, какое выморочное, ежели наследник есть. Злился он, говорят, страсть! Что-то ему, видать, здесь надо было…

Я скрипнул зубами. Опять Козодоев! Да что ж это за человек-то такой?

Интересно, зачем ему Малое Днище понадобилось. Своей земли мало, что ли?

Стоп!

Случайная мысль буквально обожгла меня изнутри.

А что если, предлагая мне организовать производство пороха, Козодоев ту же цель преследовал? Ведь не мог он не знать, что запрещено это. Хотел меня подставить и уже на законных основаниях Малое Днище захапать? Но зачем? К чему ему это богом забытое село?

Однако поразмыслить мне не дали.

С улицы донёсся быстрый топот. Кто-то промчался по крыльцу, едва не врезался в дверь, а затем забарабанил кулаками.

— Дядь Ерофеич! Дядь Ерофеич! Барин у тебя?

Я встал и распахнул дверь.

На крыльце стоял запыхавшийся Прошка. Он увидел меня, торопливо стащил картуз и поклонился.

— Чего тебе? — буркнул я.

— Там это… Приехали к вам, ваше благородие.

— Кто?

Мальчишка шумно втянул носом воздух.

— Не знаю. Двое на лошадях. Говорят, от Козодоева приехали, Михал Василича. Дело у них к вам какое-то…

От Козодоева?

Я нехорошо ухмыльнулся — так, что мальчишка, увидев моё лицо, аж отшатнулся.

От Козодоева, говорите?

На ловца и зверь бежит.

Пойдём послушаем, что там без пяти минут покойный Михаил Васильевич мне передать хочет…

Глава 22

Я шагнул с крыльца, и Ерофеич немедленно повис у меня на руке.

— Ляксандр Ляксеич! Милый вы наш, не надо! Не берите грех на душу!

— Отцепись, Ерофеич, ты чего? — опешил я.

— Не пущу! — староста вцепился обеими руками и упёрся ногами в землю. — Вы ж их поубиваете, а вас после на каторгу упекут! И тогда имение точно Козодоеву достанется! Давайте я сам с ними поговорю! Как-нибудь по-хорошему…

Я остановился и посмотрел на него.

— Побойся бога, Ерофеич. С чего бы мне их убивать?

Староста тоже остановился, но руку не выпустил.

— Так у вас лицо такое было… Я думал, вы прям с крыльца стрелять начнёте… — растерянно пролепетал он.

— Не начну, не переживай. Да пусти, кому говорю! Ничего я им не сделаю!

— Истинно?

— Истинно. Отпусти рукав, оторвёшь ведь.

Староста нехотя разжал пальцы. Я одёрнул измятую полу сюртука и направился к воротам. Ерофеич остался у крыльца, но спиной я чувствовал его настороженный взгляд.

За воротами дожидались двое верховых. Один, поодаль, держал под уздцы обеих лошадей, второй стоял у ворот, прижимая к груди кожаную сумку.

Тот самый приказчик, который явился за валуйковскими крестьянами. В прошлую нашу встречу он разговаривал со мной так, будто уже описал всё моё имущество и теперь выбирал, что забрать первым. Закончилось дело тем, что я пообещал отрезать ему голову, насадить на кол и водрузить над воротами.

Сейчас же былого гонора в нём не осталось. Он стоял спокойно, держал руки на виду и то