Помещик - Юрий Александрович Уленгов

Пусть говорит сам.

А я послушаю.

К Язвищам мы добрались задолго до полудня. Пришлось остановиться в лесу, дать лошадям передохнуть и дождаться назначенного часа. Я несколько раз доставал часы, пока Григорий наконец не пробурчал:

— Вы их хоть до дыр проглядите, быстрее не пойдут. До обеда ещё полно времени.

Я захлопнул крышку.

— Очень ценное замечание.

Петри сидел под деревом и проверял тетиву. Судя по лицу, к замечанию Григория он полностью присоединялся, но вслух сообщать об этом не считал нужным.

Когда до полудня осталось меньше часа, мы снова сели в сёдла, и вскоре с холма снова открылся вид на Язвища. Окинув взглядом открывшуюся картину, я придержал коня и нахмурился.

Обычно, когда я приезжал к Козодоеву, разница с Малым Днищем буквально бросалась в глаза. Большая оживлённая деревня, люди суетятся, что-то делают, снуют туда-сюда… Сейчас же деревня выглядела практически пустой. Лишь на одной вышке маячил часовой.

Почуяв неладное, я взялся за камень и потянулся даром, ощупывая округу. Чисто. Мертвяков не ощущалось — по крайней мере, на том расстоянии, на которое я мог дотянуться. Что ж, это, хотя бы не ловушка. Но что тогда случилось с Язвищами?

Когда мы подъехали почти под самые ворота, часовой на выпечке перегнулся через перила.

— Кто едет?

— Александр Алексеевич Дубравин, по приглашению Михаила Васильевича. Со мной двое слуг.

Караульный некоторое время смотрел вниз, словно пытался вспомнить, кто такой Михаил Васильевич и зачем тот мог меня приглашать. Потом махнул рукой.

— Проезжайте. Барин велели пропустить.

Мы въехали в деревню.

За частоколом было ещё тише. Возле первых изб, где обычно гоняла мяч ребятня, никого не было видно. Дальше у плетня стояла брошенная телега — одно колесо увязло в высохшей грязи. Из открытого хлева выглядывала корова и недовольно мычала. Ей никто не отвечал.

Я невольно придержал Буяна.

— Не нравится мне здесь, — произнёс Григорий, оглядывая пустую улицу. — Будто вымерли все.

— Мне тоже, — буркнул я. — Глядите в оба. Если вдруг что — разворачиваемся и уезжаем.

Петри повернулся в седле и оглядел пустую улицу. Рука у него лежала на фузее.

Мы двинулись дальше.

Люди на улицах всё-таки попадались, но редко. Возле одной избы сидела на завалинке старуха, закутанная в платок, несмотря на тепло. Увидев нас, она поднялась и сразу скрылась за дверью. Чуть дальше женщина торопливо снимала бельё с изгороди.

Даже собаки не лаяли.

У колодца стояли несколько перевёрнутых вёдер. Журавль застыл, опустив длинную жердь, верёвка болталась над срубом. Обычно возле воды всегда кто-нибудь крутится: бабы, ребятишки, скотина. Сейчас площадь вокруг колодца была пуста.

Камень на груди молчал.

Значит, мертвяков поблизости не было. По крайней мере, пока.

На перекрёстке мы увидели мальчишку лет десяти. Он шёл вдоль плетня, волоча по земле пруток, и при виде вооружённых всадников замер. Потом отступил к изгороди, явно прикидывая, не дать ли дёру.

Я поднял руку.

— Постой, малец. Проводи нас к господскому дому и расскажи по дороге, куда все подевались. Что-то аж непохоже на вашу деревню.

Мальчишка выбросил прут, вытер ладони о штаны и затрусил рядом с Буяном.

— Так болеют же, ваше благородие. Не все, но много, очень много. Напасть какая-то приключилась: сперва животом маются, потом с ног валятся. Мамка говорит, от Бога кара.

— Давно началось?

— Третий день ужо. Вчера двое померли, а нынче ещё… — Мальчишка осёкся и покосился на меня. — Не знаю, сколько нынче. Про то болтать не велено — мамка ругается.

Я переглянулся с Петри. Тот посмотрел в сторону колодца, оставшегося позади, затем на редкие закрытые избы.

Как интересно…

— А сам Михаил Васильевич тоже хворает?

— Чего не знаю — того не знаю, но говорят всякое. Нам-то к барскому дому ходить не велено, — мальчишка махнул вперёд. — Вон туда вам, прямо. Там уже видно будет. Я дальше не пойду, не велено.

Я достал монету и бросил ему. Он поймал её обеими руками, уставился с недоверием, потом зажал в кулаке.

— Ступай.

Мальчишка развернулся и стремглав бросился обратно, словно опасался, что я передумаю и потребую деньги назад.

Мы подъехали к забору, отделявшему барский двор от деревни.

У калитки нас встретил человек в чёрном кафтане. Раньше я его здесь не видел, обычно у меня лошадей принимал конюх, а это был кто-то из приближённой дворни. Новая странность. Когда мы приблизились, он подошёл ближе и поклонился.

— Александр Алексеевич, Михаил Васильевич ожидают. Не извольте беспокоиться из-за пустого двора: у нас тут простуда ходит, некоторые слуги заболели, остальных по домам отпустили, чтобы зараза дальше не пошла. Сейчас велю принять ваших лошадей.

Простуда? От которой люди животами мучаются, а после умирают?

Я кивнул, спешился и бросил поводья Петри. Мой денщик и старший охотник тоже спешились, оба внимательно осматривали двор.

— Останетесь здесь, — негромко распорядился я. — От лошадей не отходить, оружие держать при себе. Что бы вам ни предложили, не есть и не пить. Если задержусь — смотрите по обстановке. Горячку не порите, но и… В общем сообразите, не маленькие.

Григорий нахмурился.

— Поняли. Только вы там тоже за столом не увлекайтесь.

Разумеется. Обедать я и так не собирался.

Я повернулся к слуге.

— Веди.

Тот повёл меня по каменной дорожке между кустами и скульптурами, и вскоре уже распахнул дверь в дом.

Внутри он выглядел почти так же, как во время моего первого визита. Натёртый пол, ковровая дорожка, тяжёлая мебель. Вот только прежде здесь постоянно кто-нибудь мелькал: лакей, горничная, приказчик. Сейчас нас никто не встретил.

Шаги гулко разносились по коридору.

Слуга провёл меня мимо гостиной. Двери туда были закрыты. Дальше находилась небольшая столовая, окнами выходившая в сад.

У дверей он остановился.

— Александр Алексеевич Дубравин, — объявил он и отступил в сторону.

Я вошёл.

Козодоев стоял возле стола. Увидев его, я остановился.

Михаил Васильевич всегда казался человеком, которого болезнь скорее обойдёт стороной, хотя бы из уважения к его размерам. Крупный, тяжёлый, с бычьей шеей и огромными руками, похожий то ли на медведя, то ли на борова, неизменно румяный и весёлый…

Теперь от прежнего Козодоева осталась разве что комплекция, да и та, как мне показалось, немного усохла.

Лицо посерело. Щёки обвисли, под глазами залегли тёмные круги. Волосы прилипли ко лбу, хотя в комнате было нежарко. Он встал, упираясь ладонями в край стола, и тяжело задышал после этого небольшого усилия.

Правая рука была затянута перчаткой.

Странно.

В помещении находилась и Варя,