Выжить в битве за Ржев. Том 9 - Августин Ангелов

— Это наши разведчики на немцев напоролись? — спросила она спросонья.

Я кивнула. Я знала: там Коля. Я хотела побежать туда. Хотела бросить все и бежать через болото, через трясину, через темноту. Но я не могла. У меня были раненые. У меня был долг. И я не знала дороги. Потому все же осталась. Села на ящик, сжала руки в кулаки и стала ждать.

Время тянулось, как смола. Минуты казались часами. Я считала выстрелы. Видела вспышки в той стороне. Потом звуки стихли. Остался лишь шелест дождя. Я не знала, что происходит. Я не находила себе места, не знала, жив ли Коля. Я не знала, увижу ли его когда-нибудь. Я хотела верить в лучшее. Но я понимала, что война не жалеет никого.

Я не знала, сколько прошло времени. Может, час. Может, два. Я сидела и смотрела в темноту. Не могла спать. Ждала и слушала, как капает вода с крыши. Как дышат раненые. Как бьется мое сердце.

И вдруг он вернулся. Я услышала шаги. Много шагов. Хлюпанье сапог по грязи. Голоса. Я вскочила и выбежала навстречу. И увидела его. Он шел через лагерь, освещенный тусклым светом костра. Его лицо было бледным, в грязи и крови. Но он был жив. А на руках он нес Афганца. Пес лежал у него на груди, как ребенок. Его бок был перевязан, но повязка пропиталась кровью. Он тяжело дышал, и его умные глаза смотрели на меня с болью.

Я кинулась вперед, хотела обнять, но Коля попросил:

— Полина, помоги собаке. Афганец спас меня, кинулся на немца в самый рискованный момент.

Я забрала пса. Осторожно понесла в медпункт. Валя уже приготовила все, что нужно. Пес не сопротивлялся. Только смотрел на меня своими удивительными глазами, взгляд которых так похож на человеческий. И в этих глазах было что-то, от чего у меня сжалось сердце. Это была не боль. Это была преданность. Он спас Колю. Он пожертвовал собой. И теперь он смотрел на меня, словно говоря: «Я сделал то, что должен был сделать».

И я тоже сделала для него, что должна была, хоть я и не ветеринар. Я обработала рану. Промыла спиртом. Зашила. Наложила повязку. Пес скулил, но не вырывался. Он терпел. Как терпели все раненые. Как терпели мы все на войне.

— Ты молодец, — прошептала я, погладив его по голове. — Ты настоящий боец. Ты спас Колю.

Афганец лизнул мою руку. И закрыл глаза. Он заснул. Наконец-то заснул от обезболивающего. Я обернулась. Коля стоял у входа. Он смотрел на нас. И в его глазах была боль. За пса.

— Он выживет? — спросил Коля тихо.

— Выживет, — ответила я. — Рана глубокая, но не смертельная. Через неделю-другую заживет.

Коля кивнул. Он хотел что-то сказать. Но не сказал. Только подошел и обнял меня. Крепко. Так, что я почувствовала, как дрожит его тело. Как он устал. Как он измучен. Как он боится.

— Я думал, что не вернусь, — прошептал он. — Я думал, что погибну. Но мне опять повезло вернуться. Наверное, потому что ты ждала.

Я прижалась к нему. Я не плакала. Я уже не могла плакать. Я просто стояла и держала его. И чувствовала, как его сердце бьется рядом с моим. Живое. Теплое. Родное.

Потом бойцы принесли Игнатьева. Он лежал на плащ-палатке, бледный, с перевязанной ногой. Пуля раздробила кость бедра. Хорошо еще, что артерию не задела… Коля ушел. Ему нужно было говорить с бойцами и с другими командирами. С теми, кто ждал его приказов. А я осталась. С ранеными. С Афганцем. С Игнатьевым. И со своими мыслями.

* * *

Облачный просвет, наметившийся было на востоке, снова затянуло. Дождь возобновился и не прекращался до конца ночи. Он то усиливался, превращаясь в ливень, то стихал до мелкой мороси, но не проходил окончательно. Когда рассвело, небо оставалось затянутым сплошной пеленой серых туч, низких и тяжелых. Ни одного просвета, ни одного луча солнца. Только серое марево, пропитанное влагой, висевшее над болотом, скрадывавшее очертания деревьев, превращавшее мир в размытую картину, написанную мокрой кистью и глушащее звуки.

Ловец поспал меньше двух часов. Фронт в предрассветной мгле притих. И канонады почти не было слышно сквозь пелену дождя. Он вздремнул на нарах в штабной землянке. А с рассветом вскочил, вышел на воздух и постоял у входа в штабную землянку, глядя на то, как бойцы укрепляют оборону.

После ночного боя все понимали: немцы готовят атаку. И она начнется скоро. Несмотря на ранний час, работа кипела: Еремеев с саперами устанавливал дополнительные мины и растяжки на подходах к лагерю. Панасюк с пулеметчиками оборудовал огневые точки, просчитывая сектора обстрела. Смирнов со своими автоматчиками оборудовал дополнительные стрелковые позиции.

Понаблюдав за приготовлениями и сделав необходимые распоряжения, Ловец пошел проведать пса. Афганец лежал у входа в медпункт, на подстилке из старой шинели. Его правый бок был перевязан, и он тяжело дышал, но глаза пса следили за каждым движением Ловца. Пес уже не скулил, не жаловался, а просто смотрел. И в этом взгляде была та самая собачья преданность, которая не требует слов.

Ловец подошел к нему, присел на корточки, погладил по голове.

— Ты молодец, дружище, — сказал он псу тихо. — Ты спас меня. Опять. Даже не знаю, что бы я без тебя делал?

Этот пес был не просто собакой. Он очень многое значил для Ловца, сделался не только частью отряда, а словно бы частью его самого.

Услышав голос Николая, Полина вышла из медпункта. Ее лицо было бледным, под глазами залегли темные круги. Она почти не спала: оперировала Игнатьева, обрабатывала раны Афганца, лечила раненых бойцов, которые поступили после бомбежки. Но в ее глазах все еще горел тот мягкий свет, который Ловец так ценил.

— Как он? — спросил Ловец, кивая на пса.

— Лучше, чем могло быть, — ответила Полина. — Потерял много крови, но не смертельно. Через неделю затянется. Через две — заживет. Если не будет осложнений.

Ловец поинтересовался:

— А как Игнатьев?

Полина рассказала сбивчиво:

— Пуля пробила бедренную кость и застряла в мягких тканях на выходе под кожей. Я нащупала ее, сделала разрез и извлекла. Повезло, что мне удалось… Я же все-таки не хирург, а обыкновенная медсестра… Но ранение серьезное, кость раздроблена.