Выжить в битве за Ржев. Том 9 - Августин Ангелов

— Двое убитых, — ответил Фолькнер. — Трое раненых. Я — тоже.

Зибер кивнул. Он посмотрел на карту:

— А русские?

— Неизвестно. Трупов не нашли, лишь немного крови. Но они отступили. Мы не стали их преследовать.

Зибер усмехнулся:

— Правильно. В темноте на болоте преследование малой группой неприятеля, расположение огневых точек которого пока неизвестно — это самоубийство.

Он посмотрел на Фолькнера:

— Ты видел Ловца?

— Да, — кивнул Фолькнер. — Он убил беднягу Макса Мюллера, он дрался с ним и зарезал ножом в ближнем бою. Он силен. И быстр. Его собака тоже… — Фолькнер запнулся. — Она набросилась на Макса, укусила его за руку. Я видел.

Зибер посмотрел на него:

— Ты убил эту собаку?

— Нет, я не успел, — покачал головой Фолькнер. — Она убежала. Но Макс ранил ее. Перед смертью.

Зибер кивнул. Он посмотрел на Гофмана:

— А что с группой Альфреда?

Гофман пожал плечами:

— Не знаем. Они не вышли на связь. Мы видели только, как они пошли через болото за этим русским дезертиром.

Зибер нахмурился. Это было плохо. Альфред Манн и его люди, кажется, пропали. Или они попали в засаду. Или этот Степан завел их в трясину.

— Отправь разведку, — приказал Зибер. — Прочесать то место. Найти их. Или их следы. Или их трупы.

— Яволь, — сказал Гофман и пошел выполнять.

Зибер посмотрел на Фолькнера и сказал ему, когда остальные вышли:

— Райнер обещал прислать дополнительное подкрепление. Еще одну группу диверсантов. У них есть два миномета и два пулемета. Я получил радиограмму. Они придут сюда завтра.

Фолькнер поднял глаза и спросил:

— И что мы будем делать до этого? Какой план?

— Будем ждать, — ответил Зибер. — Используем время и подготовимся. Мы тщательно изучим местность. И когда придет подкрепление — мы атакуем. Все вместе. И на этот раз — мы станем действовать наверняка.

Фолькнер кивнул. Он посмотрел на карту, потом на Зибера, высказав ему свои опасения:

— А Ловец не сделает новую вылазку в ночи?

Зибер усмехнулся:

— Ловец слишком осторожен. Он будет ждать нас. Он подготовит ловушку. Он заминирует подходы. Он устроит засады. Но мы будем хитрее. Мы пойдем не там, где он ждет. Мы ударим не тогда, когда он ждет. И мы убьем его.

Он посмотрел на Фолькнера, на его забинтованную руку, и спросил:

— Ты готов воевать дальше с этой раной, или мне запросить у Райнера эвакуацию для тебя?

Фолькнер кивнул:

— Я готов.

Зибер посмотрел на часы. До рассвета — два часа. До прихода подкрепления — половина суток. Долгая ночь никак не кончалась.

* * *

Ловец сидел в штабной землянке и смотрел на карту. Рядом собрались Вербицкий, Смирнов, Панасюк и Еремеев. Игнатьев в это время лежал с перевязанной ногой в медпункте на нарах. Он был бледен, но жив. Полина извлекла пулю от немецкого карабина и обработала рану, как надо.

— Я предполагаю, что Зибер выжидает, потому что ждет подкрепление, — сказал Ловец. — Возможно, к нему подойдет еще одна группа завтра. И тогда Зибер атакует.

Он посмотрел на карту и показал направление:

— Но мы знаем, откуда он придет. Мы знаем, что он пойдет через болото. Через старую тропу. И мы встретим его там.

Еремеев кивнул:

— Я заминировал подходы. Мины — на тропе. На гати. На кочках. Если немцы пойдут по тропе — они подорвутся.

Панасюк добавил:

— Я поставил пулеметы на флангах. Если немцы пойдут в атаку — мы встретим их огнем.

Смирнов неожиданно спросил:

— А что будем делать с Игнатьевым? Он пишет доклады. Я видел, как его радист посылает шифровки. И Ветров слышал, как работает его рация, которую он скрывает в ящике с аппаратурой для испытаний.

Ловец кивнул. Он знал. Он уже слышал от Ветрова, что радист Игнатьева шлет шифровки в свой штаб. Он подозревал, что Игнатьев пишет о нем доносы. Может даже самому Берии.

— Пусть пишет, — сказал Ловец. — Если мы успешно завершим эту операцию, то мне простят все. Если мы провалим ее — меня все равно убьют немцы.

Глава 21

Из дневника Полины Макаровой. Болото Кривое. 04.05.42

Ночь была длинной. Такой длинной, что казалось, будто солнце никогда больше не взойдет. Я дежурила у входа в землянку медпункта, закутавшись в телогрейку, и слушала, как дождь барабанит по бревнам. Внутри на нарах лежали раненые, — те, кого мы вытащили после бомбежки.

Восемь убитых похоронили в неглубоких могилах, набросав сверху земляные холмики. Потому что по-другому на болоте не похоронить из-за воды, которая сразу просачивается сквозь грунт, стоит только выкопать достаточно глубокую яму. Я до сих пор не могу забыть их лица. Молодые, совсем мальчишки, они погибли под немецкими бомбами. Это всегда тяжело видеть. Но я давно уже научилась не плакать, когда поняла, что на войне потери — это обыденное явление, с которым нужно жить дальше.

Двенадцать раненых мне пришлось обрабатывать. Они смотрели на меня, когда я перевязывала их, и в их глазах была и боль, и страх. Не только за себя. За всех нас. За то, что мы останемся здесь, в этом болоте, и умрем здесь все до одного.

Валя спала на ящиках из-под медикаментов, подложив под голову скрученную шинель. Скоморохов сидел у печки в соседней землянке, куда мы поместили тяжело раненных. Он не спал вторые сутки. Я видела, как его руки дрожат, но он не жаловался. Он вообще никогда не жаловался. Детдомовцы жаловаться не приучены. Петя только смотрел на меня своими усталыми глазами и спрашивал: «Полина Алексеевна, вам еще помочь что-нибудь?» Я качала головой. Мне не нужна была в тот момент помощь. Мне нужно было, чтобы Коля вернулся.

Я думала о нем, знала, что он ушел в разведку. Понимала, что это опасно. Но я также знала, что он не мог иначе. Он всегда шел первым. Всегда брал на себя самое трудное. Он не говорил лишних слов, он просто делал самое трудное. И я любила его за это. И ненавидела себя за эту глупую любовь. Потому что каждый раз, когда он уходил, я боялась, что больше никогда его не увижу.

Где-то около полуночи я услышала выстрелы. Далеко. На другом конце болота. Сначала редкие, потом все чаще. Я вскочила, прижалась