Врач из будущего. Возвращение к свету - Андрей Корнеев

бежал по лыжне — контролировал её, как контролировал бы полосу под огнём, используя рельеф, оценивая дистанцию, сохраняя силы. Это была не прогулка, а патрулирование. Тело, отучившееся за четыре года от состояния покоя, работало на автомате, подчиняясь иным, глубинным программам.

Лев чувствовал, как эта сосредоточенная, боевая собранность натягивает струну между ними. Говорить первым было все равно что крикнуть в тишину собора. Он ждал.

Они вышли на поляну, где заранее было сложено кострище из толстых берёзовых полешек. Леша, не сбавляя темпа, прошёл мимо, сделал широкую петлю по окраине, проверив периметр взглядом, и только потом, вернувшись, воткнул палки в сугроб и с глухим стуком упал на спину, раскинув руки. Снег захрустел, приняв его вес. Он лежал, не двигаясь, уставившись в низкое, свинцовое небо, из которого начинала сеять мелкая, колючая крупа.

— Спасибо, Лёв.

Голос прозвучал неожиданно громко в этой тишине, хрипло и ровно, без эмоциональной окраски.

— За что? — так же спокойно отозвался Лев, прислонившись к сосне и доставая термос.

— За предсказания. За Сталинград, который мы удержали. За Курскую дугу, где наши танки горели меньше их. За то, что фрицев под Киевом переиграли, а не прогнали в лоб… — Леша замолчал, словно перечисляя по внутреннему списку.

— За каждый лишний процент выживших после ранения в живот. За всё.

Он повернул голову, и его серые, холодные на вид глаза нашли Льва. Взгляд был прямой, неотрывный, как прицеливание.

— Знаешь, о чём я чаще всего думал там, в Берлине, в этой чёртовой курилке рейхсканцелярии? О том, что было бы, если б не ты. Конкретно. Июнь сорок первого. Наш эшелон под Брестом. Я вышел в тамбур подышать и подумать о твоих словах. Отошёл на три шага в сторону. И… — он щёлкнул пальцами, звук был сухим, как выстрел. — Вагон, где я сидел с отделением, разнесло в щепки прямым попаданием. Не осколком — прямым попаданием. Я бы даже не понял, что случилось. Просто… тишина. И всё.

Лев замер, рука с крышкой термоса застыла в воздухе. Внутри всё сжалось в ледяной ком. Он почувствовал, как по спине пробежал знакомый, липкий холодок — страх разоблачения, страх перед вопросом, на который нет правдивого ответа. Он медленно поставил термос на снег, встретился с Лешиным взглядом. Его собственное лицо, он знал, стало маской — непроницаемой, гладкой, какой оно бывало только в самые критичные моменты в операционной, когда решение нужно было принять за доли секунды. Не лицо друга, а лицо стратега, охраняющего последний, главный редут.

Леша смотрел на него. Молчал. Его взгляд скользил по чертам Льва, ища слабину, трещину, хоть что-то. Искал и не находил. Потом, резким движением, он отвёл глаза, словно отвернулся от слишком яркого света.

— Ладно. — Он махнул рукой, жест был почти раздражённым, но в нём читалась усталая сдача. — Неважно. Важно, что я жив. Что мы, твои предсказания, все эти схемы и аппараты — всё это сработало. И что война… кончилась. По-настоящему. Не в приказе, а вот тут. — Он ткнул пальцем в снег у своего виска.

Напряжение спало, как обрезанная струна. Лев выдохнул, не осознавая, что задерживал дыхание.

— Она кончилась для всех по-разному, — тихо сказал он, наливая в крышку дымящийся, горьковатый чай. — Для кого-то — в сорок третьем под Прохоровкой. Для кого-то — только сейчас. А для кого-то, боюсь, не кончится никогда.

— Знаю, — коротко бросил Леша. Он сел, отряхивая снег с рукавов, принял крышку с чаем. Пил маленькими, обжигающими глотками, прищурившись. Потом, глядя уже не на Льва, а в чащу леса, сказал деловым тоном: — Твоих физиков вывезли, и не только. Прихватили заодно инженеров — от «Сименс», от «Даймлер-Бенц». Думал, пригодятся. Для… мирных нужд.

Лев оживился мгновенно, профессиональный азарт вытеснил остатки тревоги.

— Пригодятся! Ещё как! Представь диагностическое оборудование с немецкой точностью! Осциллографы, спектрофотометры… Или даже не это. Станки. Их станки с ЧПУ — это же… — он запнулся, ловя себя на терминах из далёкого будущего. — Это станки с числовым программным управлением. Фантастическая точность для изготовления хирургического инструмента, деталей для тех же эндоскопов. А их оптическое стекло? Или… — он хмыкнул. — Даже машины. «Мерседес-Бенц» как штабной или санитарный автомобиль — мечта. Хотя наш «Москвич-400», который, говорят, вот-вот пойдёт в серию, тоже не дурак. Если его, конечно, доработать. Подвеску, двигатель…

Леша хрипло рассмеялся, и в этом смехе впервые прорвалась что-то похожее на тепло.

— Всегда ты увидишь суть. Не трофей, не «факт победы», а конкретную деталь, конкретное применение. Как будто мир для тебя — один большой конструктор, который просто неправильно собрали.

— Так оно и есть, — серьезно согласился Лев. — Только детали не всегда совместимы. И инструкция потеряна.

Они допили чай, поднялись, пошли дальше, но уже медленнее. Лыжня вела вглубь леса, в царство голубоватых теней и тишины. И Леша заговорил снова. Не о победах. Об абсурде.

— Самые страшные там не крики и не взрывы, — сказал он отрывисто, глядя перед собой. — А тишина после. Абсолютная. Когда в ушах звенит от этой самой тишины. Или… запахи. Запах чужого дома. Чужого кофе, который варился на плите, когда в этот дом вошли. Или одеколона убитого офицера. Дезориентирует. Ты вроде на войне, а пахнет мирной жизнью. Только чужая, жизнь эта.

Он говорил отрывочно, без связи, как будто вытаскивал из памяти случайные обломки. Лев молча слушал, понимая, что это не воспоминания, которые берегут. Это эксгумация. Попытка вытащить на свет и опознать то, что годами гнило где-то внутри, отравляя всё вокруг.

Когда пауза затянулась, Лев спросил прямо, без предисловий, как спрашивал о диагнозе:

— Чем тебе помочь, Лех?

Леша шёл ещё с десяток метров, палки втыкались в снег с чуть большей силой. Потом остановился, обернулся. Его лицо было усталым и пустым.

— Не знаю. Сам не пойму, что да как. Кажется, всё есть. Вернулся. Жив. Дома. А внутри… как будто забыл, как это — просто быть. Надо… освоиться. Время нужно. — Он помолчал. — Я горд, понимаешь? Горд, что вы тут такое построили. «Ковчег». Стройку эту, «Здравницу». Что я хоть как-то к этому руку приложил, ещё тогда. Это держит.

— Держит, но не лечит, — мягко, но настойчиво сказал Лев. — Груня Ефимовна Сухарева. Лучший в Союзе детский психиатр, но её подход… он универсален. Она не будет копаться. Просто поговорить. Как