Врач из будущего. Возвращение к свету - Андрей Корнеев

— Эту песню… по радио в сорок первом, перед самым… часто крутили. Каждый день.

Он не сказал «перед войной». Сказал «перед самым». И в этой маленькой поправке была целая бездна. Прогресс. Они молча слушали, пока пластинка не закончилась, и в комнате не осталось только тихое шипение иглы. Но тишина эта уже не была пустой. Она была наполнена чем-то общим и печальным, но уже не разрывающим на части.

* * *

Суббота, девятое декабря, выдалась ясной и морозной. К вечеру иней густо посеребрил голые ветви лип на главной аллее парка «Ковчега», превратив её в сверкающий, хрустальный тоннель. Леша, появившийся на пороге кабинета Анны Семёновой ровно в шестнадцать ноль-ноль, был в повседневной форме, но без кителя, в тёплом свитере и шинели.

— Старший лейтенант, есть предложение по служебной необходимости, — сказал он, соблюдая формальный тон, но в его глазах прыгал озорной огонёк. — Требуется проверить состояние периметра парковой зоны в вечернее время, оценить освещённость и… настроение личного состава в неформальной обстановке. Совместный обход предпочтителен.

Анна, доставшая уже из ящика стола толстую папку с отчётами, на мгновение замеряла. Потом уголки её губ дрогнули в едва уловимой, но искренней улыбке. Она отодвинула папку, взяла с вешалки своё форменное пальто.

— Служебная необходимость — это серьёзно, товарищ генерал-лейтенант. Готова к совместному обходу.

Первые пять минут они шли, обсуждая исключительно служебные вопросы: работу новых сотрудников ОСПТ, режим пропусков на склады реактивов, отчёт Волкова для Артемьева. Говорили сухо, по-деловому. Но постепенно, по мере того как они углублялись в безлюдную аллею, где их шаги отдавались глухим, одиноким эхом, разговор начал менять направление. Инициативу неожиданно взял Леша.

— Вы знаете, что здесь, на месте этой аллеи, в тридцать восьмом была помойка? — спросил он, глядя на аккуратные газоны и фонари. — Свалка строительного мусора от главного корпуса. А там, где сейчас фонтан, — болото, комары летом тучами стояли.

— Не знала, — призналась Анна, с интересом оглядываясь. — Вы ведь тогда уже здесь были?

— С самого начала. Когда это ещё СНПЛ-1 было, спецлаборатория. Лев, Катя, Сашка, Мишка, я… — он на секунду запнулся, подбирая слова для тех, давно ушедших дней. — Лаборатория помещалась в трёх комнатах на первом этаже. Окна на север, дуло жутко. Мишка, наш химик, гений и чудак, однажды чуть не взорвал её к чертям, пытаясь синтезировать что-то из чего попало. Из аммиака от нашатыря и йода из спиртовой настойки, кажется. Вонь стояла, будто все черти из ада вылезли.

Анна слушала, широко раскрыв глаза. Её профессиональная аналитическая маска дала трещину, сквозь которую проглядывало простое человеческое любопытство.

— И что? Были последствия?

— Лев его тогда чуть не прибил. Но потом они сели, и Лев на клочке бумаги нарисовал ему какую-то схему, объяснил, почему так нельзя. А Сашка, наш организатор, выбил где-то чистый спирт для опытов. Под видом… чистящего средства для оптики, кажется. — Леша хмыкнул, вспоминая. — Приносит канистру, говорит: «На, химик, своё зелье вари. Только если опять вонять будет — сам и пить будешь».

Он рассказывал дальше, оживляясь. О том, как профессор Жданов, тогда ещё совсем молодой и яростный, мог прочитать лекцию по физиологии, стоя на стуле, если чувствовал, что аудитория засыпает. О том, как Катя, ещё не жена Льва, а просто Катя, студентка, организовывала учёт каждого грамма реактива, ведя журналы с такой педантичностью, что у бухгалтерии глаза на лоб лезли. Он дошёл до самой тупой, самой тупой шутки того времени, внутренней, которую они потом повторяли годами.

— А почему культура ткани Соколова похожа на борщ? — спросил он, делая паузу для драматизма.

Анна молча покачала головой, не понимая.

— Потому что если что-то в ней не так, он кричит: «Это кто тут всю морковку порезал не по ГОСТу⁈»

Секунду стояла тишина. Потом Анна фыркнула. Ещё раз. Потом её плечи затряслись, и она рассмеялась. Не сдержанно, не тихо, а звонко, по-настоящему, закрыв ладонью рот, но смех всё равно прорывался наружу.

— Вы… вы все тут сумасшедшие, — выдохнула она, вытирая навернувшуюся слезу. — С самого начала и до сих пор.

Леша смотрел на неё, на это неожиданное, живое, сбитое с толку лицо, и внутри у него что-то ёкнуло и потеплело. Он понял, что впервые за долгие годы он шутит не для того, чтобы снять напряжение, не для того, чтобы поддержать дух товарищей. А просто чтобы услышать именно этот смех. Чистый, без тяжёлого подтекста.

— Да, — согласился он, и его собственная улыбка стала шире, непринуждённее. — И, кажется, это диагноз неизлечимый. И заразный.

Они дошли до конца аллеи, до чёрной воды маленького, уже подёрнутого льдом пруда. Остановились. Фонарь освещал их бледным, холодным светом. Молчание повисло уже не неловкое, а задумчивое.

— В следующий раз… — начал Леша, глядя куда-то поверх её головы, — можно без доклада о состоянии периметра? Просто… прогулка.

Анна повернула к нему лицо. В её глазах, обычно таких внимательных и скрытных, мелькнуло что-то неуверенное, почти робкое. Она кивнула.

— Можно.

И этот одинокий фонарь, и тёмная вода, и два силуэта в форменной одежде на фоне снега — всё это сложилось в кадр, который был далёк от пафоса, но полон тихой, зарождающейся надежды.

* * *

Привычка патрулировать, оценивать обстановку, искать слабые места не исчезала за несколько недель. Она была в крови. Поэтому в ночь на двенадцатое декабря Леша, спать которому не хотелось, совершал свой негласный, привычный обход. Не как генерал, а как старый, опытный зверь, обходящий владения.

Он прошёл через тихие, полутемные коридоры детского отделения на седьмом этаже. Дежурная медсестра, кивнув ему устало, продолжила заполнять журнал. Всё было спокойно. Почти.

Остановившись у палаты для тяжёлых инфекционных больных, он сквозь стеклянную верхнюю часть двери увидел знакомую картину: под тентом кислородной палатки лежал мальчик лет восьми, бледный, с лихорадочным румянцем. Ребёнок ворочался, что-то бормотал. Но не это привлекло внимание Леши. Его взгляд, за годы научившийся выхватывать неочевидные детали, зацепился за руку мальчика, валявшуюся поверх одеяла. На коже от запястья до локтя густой россыпью выступила мелкая, красноватая сыпь, похожая на крапивницу, но более плотная.

Леша задержался на секунду, мозг автоматически сопоставляя данные. Ребёнок с тяжёлой пневмонией, получающий новый антибиотик — грамицидин. Первый день терапии. Резкое беспокойство, не характерное для обычного течения лихорадки. Сыпь по ходу вены, куда, вероятно, ставили капельницу. Вариантов было немного: аллергическая