Врач из будущего. Возвращение к свету - Андрей Корнеев

Он не был лечащим врачом. Он даже не был дежурным. Но он был тем, кто видел, как на фронте из-за вовремя не замеченной сыпи умирали бойцы от анафилактического шока после введения лошадиной сыворотки.

Леша решительно вошёл в посту медсестры.

— Сестра, кто дежурный врач по отделению?

— Доктор Петрова, в ординаторской, — ответила та, взглянув на него с удивлением.

— Поднимите её, пожалуйста. Срочно. И принесите историю болезни пациента из палаты три. Мальчик в углу.

Через пять минут сонная, но собранная врач Петрова, застёгивая халат, внимательно слушала его лаконичный доклад: «Пациент, восьми лет, тяжёлая пневмония. Первый день грамицидина. Появилось беспокойство, не характерное. На руке по ходу предполагаемой инфузии — полиморфная сыпь. Предполагаю аллергическую реакцию на препарат или его примеси. Рекомендую: немедленно прекратить введение, заменить физиологическим раствором, дать димедрол, контролировать давление и дыхание».

Петрова, не споря, зашла в палату, проверила сыпь, послушала ребёнка.

— Вы правы, — тихо сказала она, выходя. — На грамицидин такое бывает. Спасибо. Я отменяю.

Она бросилась отдавать распоряжения. Леша остался стоять в коридоре, наблюдая, как суета вокруг палаты нарастает, но становится организованной. Через полчаса мальчик успокоился, сыпь начала бледнеть. Угроза миновала.

Утром заведующая отделением, пожилая, суровая женщина, нашла его в столовой.

— Алексей Васильевич, спасибо. Дежурная рассказала, вы вовремя заметили. У ребёнка мог быть отёк Квинке, мы бы потеряли время.

Леша, смущённо мешающий ложкой кашу, пожал плечами.

— Просто взгляд зацепился. Опыт… был разный.

— Ценный опыт, — твёрдо сказала заведующая и ушла.

Это была маленькая победа. Не на поле боя, а здесь, в мирном коридоре. Он был полезен не как боец, а как специалист с особым, заточенным вниманием. Это знание стало для него новым кирпичиком в фундаменте возвращения.

* * *

Пятнадцатое декабря. Поздний вечер. В квартире Леши было тихо. Он стоял у большого окна, смотрел на раскинувшийся внизу «Ковчег». Огни его окон складывались в сложный, живой узор — жёлтые квадраты палат, голубоватые отсветы лабораторий, красные точки аварийных выходов. Город в городе. Его город.

На столе, рядом с недопитым стаканом чая, лежал «дневник тишины» — тот самый блокнот в обложке. Леша подошёл, взял его, сел в кресло под торшером. Перелистал страницы. Последние записи, его собственный, немного шершавый почерк:

«13 декабря. Завтрак у Сашки. Варя пересолила кашу. Все ругались, смеялись, плевались. Шумно. Было… хорошо. Слово „хорошо“ подходит. Похоже на правду.»

«14 декабря. Сухарева. Сказала, что я „отличный пациент, потому что выполняю приказы, как боец“. Спросила, не раздражает ли это. Ответил, что структура помогает. Это тоже правда.»

«15 декабря. Гулял с Анной. Рассказал про помойку и болото. Она смеялась. Звук её смеха — высокий, звонкий, с обрывом в конце. Хочется услышать ещё раз. Внутри при этом — тишина. Странная, лёгкая.»

Он закрыл блокнот, положил его обратно. В соседнем корпусе кто-то громко захлопнул дверь, и привычный, резкий грохот донёсся сквозь стекло. Леша вздрогнул — коротким, импульсивным движением плеч, — но не сжался в комок, не полез под стол. Просто обернулся на звук, оценивающе. Сердце на секунду участило ритм, но дыхание оставалось ровным. Он поймал себя на этом. Раньше этот грохот унёс бы его сознание на несколько минут вперёд, в прошлое. Сейчас — лишь заставил повернуть голову. Прогресс.

Его взгляд упал на стол. Рядом с блокнотом лежали развёрнутые чертежи «Здравницы» — тот самый генплан, который он начал изучать по просьбе Льва, вникая в нюансы будущего строительства. И совсем рядом, служа нелепым и точным противовесом сложным инженерным линиям, лежал один деревянный кубик. Тот самый, с рисунком сердца.

Леша взял кубик, перекатил его в ладони. Шероховатое дерево, тёплое от комнатного воздуха. Простое. Твёрдое. Реальное.

Он поставил кубик на чертёж, точно на место будущего кардиологического корпуса. Включил настольную лампу. Круг резкого света выхватил из темноты стол, бумаги, его собственные руки.

Война была там, за порогом этого круга. Глухо, где-то на задворках сознания, ещё подавая признаки жизни. Но здесь, внутри круга, было спокойно. Работа. Чёткие линии на бумаге, говорящие о будущем. Друзья, чьи голоса звучали в памяти без боли. Тишина между звуками, которую уже не страшно было слушать. И новый, неясный, но тёплый и живой шум где-то в глубине груди, когда он думал о завтрашнем дне. О том, что завтра будет новая прогулка. И что есть дело, в котором он разбирается.

Он придвинул к себе папку, на которой Лев написал: «Управление стратегической реабилитации и новых угроз (проект структуры)». Открыл. Внутри лежали наброски: отдел психологической адаптации, лаборатория радиационной медицины, группа по изучению отдалённых последствий боевых травм… Чистые листы для планов.

Леша достал авторучку, отвинтил колпачок. Война отступала, оставляя после себя выжженную, но готовую к посеву землю. И у него был уникальный опыт, который можно было вписать в эти чистые листы. Горький, страшный, но опыт. Чтобы другие, пришедшие после, могли идти по уже размеченной, чуть более безопасной тропе.

Он начал писать. Сначала медленно, потом увереннее. Первый пункт. Потом второй. За окном медленно падал снег, засыпая огни «Ковчега» мягким, белым покровом. В комнате было тихо. И это больше не было пугающим. Это было просто тихо. Порог был пройден.

Глава 20

Чертежи и еловые иголки

16 декабря, утро. Кабинет Льва.

Свет зимнего утра, бледный и холодный, лежал на столе, не в силах разогнать плотную тень от массивной чернильницы. Лев отложил перо, потёр переносицу. Перед ним лежал не отчёт и не приказ, а обычный, потрёпанный по уголкам блокнот в картонной обложке. В нём — не цифры поступления раненых или расход реактивов, а схемы, стрелки, списки и многочисленные пометки на полях, сделанные его быстрым, угловатым почерком. «Программа СОСУД». Не проект, даже не план. Пока — только идея, скелет, выстроенный из обрывочных знаний Горькова и холодного анализа Льва Борисова. Идея о том, что главным врагом в мирное время станут не пули и осколки, а тихий, невидимый износ человеческого материала. Инфаркты, инсульты, гипертония. Война на микроскопическом фронте — внутри артерий.

Дверь приоткрылась без стука. Вошла Катя, неся два дымящихся стакана с чаем. За ней, чуть ссутулившись, протискивался Дмитрий Аркадьевич Жданов. На лице научного руководителя «Ковчега» застыло выражение сосредоточенного любопытства, смешанного с лёгкой усталостью — он только что закончил ночное дежурство в экспериментальной операционной.

— На, согрейся, — Катя поставила стакан перед Львом, второй