Врач из будущего. Возвращение к свету - Андрей Корнеев

рыбы и тушёным мясом. На отдельном столике — тарелки с нарезанными свежими овощами: огурцы, помидоры из той самой гидропоники. Компот и чай с лимоном. Люди подходили, брали, не торопясь, не оглядываясь, не боясь, что на их глазах что-то закончится. На лицах — не голодная, сосредоточенная серьёзность прошлой зимы, а спокойная усталость, деловое оживление, даже улыбки.

Молодая медсестра, проходя мимо с подносом, весело бросила знакомому санитару:

— Вань, смотри, мясо сегодня не из дрожжей, а настоящее! Бери, пока дают!

Санитар фыркнул, но в его глазах читалось удовольствие.

— Уже взял. И компот с вишней. Жизнь налаживается, сестрёнка.

Лев с Катей переглянулись. Никаких слов не было нужно. Это был триумф. Тихий, будничный, без парадов и оркестров. Триумф организации над хаосом, воли — над обстоятельствами. Фундамент, на котором только и можно было строить то будущее, о котором он говорил Жданову. Будущее «Программы СОСУД», «Здравницы», всего. Нельзя лечить сердца и сосуды людей, которые недоедают. Теперь можно было начинать.

Он почувствовал, как с его плеч спадает невидимая, давившая месяцами тяжесть. Не вся, конечно. Оставалась тяжесть ответственности, планирования, борьбы с системой. Но эта, самая банальная и самая страшная — тяжесть возможного голода — ушла. Он глубоко вдохнул, и воздух столовой, пахнущий гречкой, мясом и хлебом, показался ему самым сладким запахом на свете.

Глава 21

Чертежи и еловые иголки ч. 2

Идеи, чертежи и планы на будущее были важны, как воздух. Но воздухом этим нужно было дышать здесь и сейчас. А сейчас приближался Новый год — первый по-настоящему мирный за долгое время. И «Ковчег», эта гигантская машина по спасению жизней и проектированию будущего, вдруг озаботился вопросом совершенно иррациональным: где взять живую, большую, пушистую ёлку.

Вопрос этот был поднят за ужином у Борисовых. Лев, отодвинув тарелку, сказал просто:

— Ёлка должна быть. Живая, большая. Чтобы в главной столовой стояла. Чтобы каждый, кто зайдёт, её видел. Чтобы дети видели.

Сашка, доедая котлету, фыркнул:

— Большую… Лесхоз тебе, Лёва, такую ёлку только по особому разрешению да под расписку о «культурно-массовой работе». И орать будет, что мы народное достояние губим. Да и кто её тащить будет? Ты знаешь, сколько она весить будет?

— Найдём, — упрямо повторил Лев, и в его тоне зазвучали те же нотки, что и при обсуждении газового проекта. — Это не прихоть. Это символ. Символ того, что мы выжили. Что у нас есть силы и право на праздник. На нормальную, человеческую радость.

Решение пришло с неожиданной стороны. Леша, молча слушавший спор, откашлялся.

— У меня есть… старые связи в местном управлении лесного хозяйства, — сказал он, избегая взглядов. Все понимали, какие это «связи». — В сорок верстах отсюда, в Заволжье, есть лесничество. Там ведут санитарную вырубку — чистку от сухостоя и больных деревьев. Среди них… могут оказаться и вполне крепкие, но мешающие росту молодняка ели. Одну такую «изъять в государственных целях» для нужд ВНКЦ… можно организовать. Без лишнего шума.

В комнате повисла пауза. Затем Сашка хмыкнул:

— Вот видишь, Лёв? Пока ты о символах, мы о практическом вопросе думаем. Леш, договорись. А вывозить… вывозить будем мы. Я, ты, Волков, если не побрезгует. На грузовой полуторке. Ночью, чтобы народ не смущать.

Так и решили. Через два дня, в глубокой темноте, полуторка с затемнёнными фарами, ведомая Сашкой, вынырнула из лесной чащи и подъехала к служебному входу столовой. На кузове, увязанная верёвками, лежала громадная, темная пирамида, пахнущая смолой и зимним лесом. Сашка, Леша и действительно пришедший помочь майор Волков молча, синхронно, как на боевой операции, сняли её, пронесли через двери и установили в углу огромного зала. Ёлка оказалась выше трёх метров, пушистой, с густыми, упругими лапами.

— Красивая, — констатировал Волков, отряхивая хвою с шинели. — Теперь надо её украсить. А это, я слышал, целая история.

История началась на следующий же день. Украшения не покупали — их делали. Всё свободное время сотрудников, их жён, детей превратилось в конвейер по производству праздника из подручного, а чаще — бросового материала.

В квартире Баженовых царил специфический хаос. Миша, у которого «чесались руки» что-нибудь смастерить, но который был отстранён от взрывоопасных химических процессов, нашёл выход. Он притащил домой коробку стреляных гильз от патронов.

— Смотри, — объяснил он Даше и маленькому Матвею, — гильза — это латунь. Она хорошо полируется. А у меня есть немного алюминиевой фольги от… э-э-э… одного секретного эксперимента. — Он ловко оборачивал гильзу блестящей фольгой, приклеивал нитку. — Получается шар. Точнее, цилиндр. Но издалека — шар. Блестящий. Идеально.

Даша качала головой, но помогала. Они сделали с десяток таких «шаров». Матвей, сидя на полу, пытался засунуть гильзу в рот, но ему вовремя подсунули безопасную деревянную кубику.

У Вари и Сашки дело пошло иначе. Варя раздобыла где-то медицинскую вату, старую марлю и краски — зелёнку, метиленовый синий, марганцовку.

— Это же прекрасные красители! — восторгалась она, разводя кристаллы марганцовки в воде и получая густой фиолетовый раствор. — А вату можно окрасить и сделать шары. Только сушить их надо подальше от Мишиных гильз, а то подумают, что мы гранаты на ёлку вешаем.

Они лепили из ваты комки, обматывали их марлей, окрашивали в разные цвета и сушили на батареях. Получались неровные, но яркие игрушки, пахнущие лекарствами и домашним уютом.

Катя организовала «конвейер» в своей квартире. Андрей и несколько детей постарше из соседних квартир под её руководством резали старые журналы и плакаты на полоски, клеили из них длинные, пёстрые гирлянды-цепочки. Работа была кропотливой, требующей терпения, и Катя использовала её как терапию — для себя и для детей. Тишина, сосредоточенное склеивание, простой, понятный результат. Это успокаивало нервы, вымывая из головы бесконечные списки, цифры и проблемы.

Самым неожиданным жестом стало появление Анны Семёновой. Она пришла в день украшения ёлки, неся аккуратную картонную коробку. Молча, под притихшие, насторожённые взгляды, она открыла её. Внутри, переложенные мягкой бумагой, лежали ёлочные бусы — не самодельные, а фабричные, стеклянные, разноцветные. И несколько хрупких, изящных стеклянных шаров с росписью.

— Это… трофей, — тихо сказала она, не глядя ни на кого. — Из Германии. Никому не нужен был, может нам пригодится.

Все молчали. Трофей из Германии… Это была не просто игрушка. Это была частица того мира, который принёс столько боли. Но здесь, в этих хрупких шариках, не было ненависти. Была лишь странная, грустная красота, спасённая от