Врач из будущего. Возвращение к свету - Андрей Корнеев

люди… нестандартные. Работать можно, да и я бы добавил: нужно! Знаешь, майор, а мне даже нравится эта их сплоченность… Знаешь, не показная, а живая, настоящая! Хочется быть частью этого.

Волков кивнул, его взгляд скользнул по танцующей паре Леша-Анна, по смеющемуся Сашке, по Льву, разговаривающему с отцом.

— Да, — согласился он. — Поддерживаю. Давай еще по одной.

Кульминацией вечера, конечно, стал торт. Когда их начали разрезать на десятки маленьких кусочков, воцарилась почти религиозная тишина. Каждый, получая свой кусочек на блюдце, смотрел на него с благоговением. Это был не просто десерт. Это был вкус мира. Сладкий, нежный, хрупкий. Его ели медленно, смакуя, стараясь растянуть удовольствие. Дети облизывали пальцы. Взрослые молчали, закрывая глаза. В этот момент не было ни генералов, ни санитаров, ни профессоров, ни лаборантов. Были просто люди, вкушавшие плоды своей невероятной, чудовищно трудной победы.

Ближе к полуночи радио включили на полную. Голос Левитана, торжественный и величавый, начал отсчёт последних минут уходящего года. Все встали, сгрудились вокруг ёлки, вокруг столов. Дети зажмурились в ожидании чуда. Взрослые взялись за руки — кто с кем стоял рядом.

— Пять… четыре… три… две… одна… С Новым, 1945-ым годом товарищи!

Зал взорвался. «Ура-а-а!» Захлопали пробки от шампанского, которого, конечно, было не очень много. Сашка вытащил из-за пазухи пачку бенгальских огней — настоящее волшебство, добытое неведомыми путями. Их зажгли, и над головами заплясали, шипя и рассыпая искры, десятки маленьких, ослепительно белых солнц. Дети визжали от восторга, взрослые поднимали их на руки, чтобы лучше было видно.

Были объятия, поцелуи, рукопожатия. Леша, стоя рядом с Анной, вдруг почувствовал, как она берёт его за руку. Он не отнял её. Они стояли так, смотря на искры, падающие с бенгальских огней, как на снег из света.

Постепенно, очень медленно, праздник начал стихать. Уставшие дети засыпали на стульях, укутанные в материнские кофты. Пары разошлись. Пожилые учёные, счастливые и утомлённые, стали прощаться. Уборщицы, которым тоже достался свой кусочек торта и праздника, уже тихо начинали собирать пустую посуду.

Ядро команды осталось сидеть за своим столом. Ёлка, теперь уже без подсветки бенгальских огней, стояла в темноте, лишь изредка вспыхивая отблеском от лампочек. Было тихо. Патефон смолк. Они сидели, пили остывший чай, молчали. Усталость, приятная и глубокая, как после долгой, успешной операции, накрывала их.

Лев обнял Катю за плечи, чувствуя, как она прижимается к нему. Он смотрел на спящего на двух сдвинутых стульях Андрея, на Сашку, что-то тихо рассказывающего Варе, на Мишу, бережно несущего на руках Матвея домой, на Лешу, задумчиво смотрящего в темноту за окном. Мысль пришла сама собой, ясная и простая, как формула: «Иван Горьков боялся этого мира. До дрожи. Лев Борисов… отстроил в нём крепость. Не всё, что хотел. Не так, как мечтал. Но достаточно крепкую, достаточно тёплую. Достаточную, чтобы захотеть защищать её».

Это была не мысль о подвиге. Это была мысль о доме. И в этой мысли не было страха. Была лишь усталая, бесконечно прочная уверенность. Глава в их жизни заканчивалась. Но книга — нет.

1 января 1945 года, 6:30 утра. Балкон квартиры Льва и Кати.

Воздух был холодным, игольчатым, таким чистым, что им было почти больно дышать. Ночь отступила, уступая место не свету, а серому, медленному рассвету. На востоке, над плоской линией волжского берега, небо лишь чуть побелело, обозначив грядущее солнце. Весь «Ковчег» внизу спал — тёмный, молчаливый, лишь в редких окнах дежурных отделений горел жёлтый свет. Из трубы котельной, расположенной в дальнем конце территории, валил густой, неподвижный в безветрии столб белого дыма. У подъезда главного корпуса, прислонившись к стене, курил дежурный санитар, время от времени похлопывая себя руками по бокам, чтобы согреться.

Лев стоял, опершись локтями на холодный бетон парапета. За его спиной, в комнате, тихо спали Катя и Андрей. Он вышел сюда один, не в силах заснуть, ведомый внутренней потребностью встретить этот первый, такой непохожий на все предыдущие, день.

Дверь на балкон скрипнула. Он обернулся. Катя, накинув на плечи его шинель, вышла наружу, плотно прикрыв за собой дверь, чтобы не впустить холод.

— Не спится? — тихо спросила она, подходя и вставая рядом.

— Неа. А ты чего?

— Я уснула, а потом проснулась. И поняла, что ты здесь.

Они помолчали, глядя на просыпающийся мир. Где-то далеко, за пределами их городка, прогромыхал поезд. Звук был приглушённым, мирным.

— Что дальше, Лёва? — спросила Катя, не глядя на него.

Вопрос висел в морозном воздухе. Не как тревога, а как констатация. Как точка отсчёта.

Лев долго молчал, его взгляд блуждал по силуэтам корпусов, по тёмным квадратам окон, по тонкой линии дыма.

— Кардиоцентр, — наконец сказал он. — Если Мясников согласится — организация отдела с нуля. Подбор кадров, клинические испытания аспирина, работа над пентамином и ниацином. Если не согласится — будем искать другого. Но направление задано. Параллельно — масштабирование «Здравницы». К весне должны быть готовы первые, черновые рабочие чертежи, нужно запускать земляные работы, заказывать материалы. Борьба с бюрократией за каждый кирпич, каждую тонну цемента. Подготовка своих строительных кадров, чтобы не зависеть от трестов. Координация с газовиками — к лету должны быть первые результаты разведки. Обычная работа. На десятилетие вперёд. Да и еще много всего в голове…

Он говорил ровно, без пафоса, просто перечисляя фронты будущей, мирной войны. Войны созидания, которая, он знал, будет ничуть не легче войны с врагом.

— Справимся? — спросила Катя, и в её голосе тоже не было сомнения. Был лишь вопрос к реальности, как к равному партнёру.

Лев повернулся к ней. Первый, робкий луч солнца, пробившись из-за горизонта, упал на стёкла гигантских окон их главного корпуса, и они вспыхнули на мгновение ослепительным, холодным огнём. Он смотрел на это отражённое пламя, на этот символ того, что они построили из ничего, из страха, из отчаяния, из веры.

— Справимся, — сказал он тихо, но так, что в этих двух словах была вся его уверенность. — Потому что иначе нельзя. И потому что нас много.

Он обнял её, притянул к себе, чувствуя под грубой шинелью тепло её тела. Они стояли так, два силуэта на фоне медленно светлеющего неба, над своим спящим, выстраданным, живым городом. Война с её грохотом, болью и смертью осталась в прошлом. Там, за толстой, прочной стеной памяти. Впереди была гигантская, титаническая, мирная работа. Со своими битвами, поражениями и победами. Со своими чертежами и своими ёлками.

И первый