Врач из будущего. Возвращение к свету - Андрей Корнеев

академика Жданова, и консультанта, профессора Виноградова. И мою — как организатора. Мы строим не просто институт. Мы строим модель медицины будущего. Очень надеюсь на Ваш положительный ответ. С искренним уважением, Лев Борисов»…

Он закончил, выдохнул. Катя молча протянула ему стакан. Чай уже остыл, но Лев отхлебнул большой глоток, чувствуя, как влага размывает сухость во рту.

— Отправим через Громова, — сказал он Марии Семёновне. — Чтобы письма были у него в Ленинграде максимум через неделю.

Жданов поднялся с кресла, потянулся, хрустнув позвонками.

— Знаешь, Лев, даже если он откажется — сама попытка уже меняет ландшафт. Потому что показывает, куда мы смотрим. Я пойду, надо подготовить данные по гемодинамике для будущих испытаний. И… спать, наконец.

Он вышел. Катя осталась, подошла к столу, положила руку на блокнот.

— Ты веришь, что он согласится?

Лев посмотрел на неё, потом в окно, на серое, низкое декабрьское небо.

— Не знаю. Но если не он, то кто? Мы найдём. Потому что программа — правильная. И она нужна не только здесь. А всей стране.

В его голосе не было пафоса. Была простая, усталая констатация факта. Война с дефицитом была выиграна. Теперь начиналась другая, долгая, невидимая война. И первым шагом в ней стало это письмо, лёгкое, почти невесомое, но несущее в себе целый новый мир.

* * *

Лаборатория синтетической химии пахла, как всегда, специфическим коктейлем из ацетона, спирта и чего-то едкого, сладковатого. Лев стоял перед большим грифельным стендом, где Миша Баженов с маниакальной точностью выписывал мелом химические формулы. Рядом на столе лежала страница из блокнота Льва с набросками структур пентамина и никотиновой кислоты.

— Пентамин, — бормотал Миша, не отрываясь от стенда и рисуя длинную цепочку с ответвлениями. — Это же по сути модификация гексония. Только вот здесь, видишь, азот в пиперазиновом кольце, а не в тропане. Синтез… — он на секунду задумался, постучал мелом по доске. — Через бромэтиламин и дигалогеналкан. Грязь будет жуткая, выход мизерный. Месяц? Месяц упорного труда, если все исходники будут. Но, Лев, — он наконец обернулся, и его глаза за очками сияли холодным, аналитическим светом, — токсичность. Гексоний ведь ганглиоблокатор мощный. Артериальное давление упадёт так, что мало не покажется. А где грань между терапевтической дозой и летальной? На ком проверять? На мышах, конечно. Но чтобы получить вменяемую кривую «доза-эффект»… нужно мышей. Много мышей. Целый мышиный город. И время.

Лев кивнул, принимая довод. Фармакология середины века — это всегда балансирование на краю пропасти. Эффект и яд часто были разделены ничтожным интервалом.

— Работай над очисткой. Ищи пути снижения побочек. Хотя бы для старта. По ниацину что скажешь?

Миша фыркнул, стёр часть формулы и начал рисовать новую.

— Никотиновая кислота… да, расширяет периферические сосуды, холестерин, говорят, снижает. Но этот флашинг! Покраснение, жар, зуд… Пациент сбежит после первой же таблетки, решит, что ему конец. Можно попробовать этерифицировать, сделать пролонг. Никотината натрия, например. Или инозитола гексаникотинат. Биодоступность, возможно, упадёт, зато пациент не будет чувствовать себя зажаренным цыплёнком. Будем искать баланс. Это наш первый удар по холестерину, да? Пусть и неидеальный.

— Пусть, — согласился Лев. — Главное — начать. И ищи всё, что есть по растительным источникам рутина. Для укрепления капилляров.

— Рутин? — Миша оживился. — Это же флавоноид. В гречке, в черноплодке… Экстрагировать можно. Задачу беру.

Он уже повернулся к полке с толстыми справочниками, забыв о присутствии Льва, погрузившись в мир формул и возможностей. Лев вышел из лаборатории, оставив его в привычной стихии. Первый кирпич в фундамент «СОСУДа» был заложен.

* * *

Кабинете профессора Сергея Викторовича Аничкова, заведующего фармакологическим отделом, пах старыми книгами, табаком и формалином. Сам Аничков, сухопарый, с острым, внимательным лицом, держал в руках листок с предложением Кати и смотрел на неё поверх очков с выражением глубокого, почти комического изумления.

— Екатерина Михайловна, вы… вы предлагаете давать ацетилсалициловую кислоту практически здоровым людям? В дозах, которые даже крысу не согреют? Это… это противоречит всей фармакокинетике! Вещество должно достичь определённой концентрации в плазме, чтобы оказать эффект! А вы предлагаете гомеопатию!

Катя, сидевшая напротив него с невозмутимым видом, медленно помешивала ложечкой чай в гранёном стакане.

— Сергей Викторович, я не предлагаю отменить высокие дозы аспирина при лихорадке или ревматической боли. Я предлагаю проверить гипотезу. Гипотезу о том, что в мизерных, не оказывающих системного анальгетического или противовоспалительного действия дозах, аспирин может влиять на агрегацию тромбоцитов. Делать кровь чуть более «текучей», предотвращая образование микротромбов на уже повреждённой атеросклеротической бляшке.

— Гипотеза, — проворчал Аничков, снимая очки и протирая их платком. — Основанная на чём? На интуиции Льва Борисова? Я его уважаю, он гений организации, но фармакология — точная наука!

— Основанная на клинических наблюдениях, которые пока не систематизированы, — спокойно парировала Катя. — И на логике. Если аспирин в больших дозах разжижает кровь, почему в малых не может влиять на её свёртываемость иным, более тонким механизмом? Проверить можно только экспериментально. Нам нужен чистый, долгостермичный эксперимент. Сначала — на крысах с искусственно индуцированным атеросклерозом. Потом, если будет эффект и безопасность, — на добровольцах из группы риска. Ветераны с гипертонией, мужчины после сорока с отягощённой наследственностью. Нужен строгий протокол, тщательный учёт всех параметров. Кто, если не вы, Сергей Викторович, сможет такой протокол разработать?

Лесть была тонкой и точной. Аничков, признанный мэтр фармакологии, любил сложные задачи. Он снова надел очки, вгляделся в листок. Его первоначальное раздражение начало сменяться профессиональным любопытством.

— Крысы с холестериновой диетой… модель атерогенеза… группы: плацебо, малая доза аспирина, средняя… контроль гемостаза, времени кровотечения, агрегации in vitro… — он бормотал себе под нос, уже мысленно выстраивая схему. — Год. Минимум год для первых значимых результатов по выживаемости и состоянию аорт. И где я возьму столько чистых линий крыс? У меня их и так на все эксперименты не хватает!

— Крыс найдём, — твёрдо сказала Катя, зная, что это задача для Сашки и его «особых каналов». — Реактивы — тоже. Вам нужно только спроектировать идеальный эксперимент. Чтобы потом, когда профессор Мясников, если он согласится, приедет, у него уже были на руках первые кирпичики.

Аничков тяжело вздохнул, но в его глазах уже горел огонёк.

— Ладно, Екатерина Михайловна. Уговариваете. Составлю протокол. Но предупреждаю — если через год мы получим полную ерунду, я лично приду к Льву Борисовичу и скажу «я же предупреждал».

— Справедливо, — улыбнулась Катя,