Врач из будущего. Возвращение к свету - Андрей Корнеев

дойти. — Скажу только спасибо. За то, что в самое тёмное, самое страшное время вы не бросили скальпель. Не выбросили пробирку. Не скомкали чертёж. За то, что верили не в приказ свыше, а в простой смысл нашей работы: спасти, помочь, построить. Мы выстояли. Не я, Мы. Мы накормили себя. Мы спасли тысячи жизней. Но, может быть, самое главное — мы сохранили в себе способность создавать. Даже когда вокруг было только разрушение.

Он обвёл взглядом зал, и его голос приобрёл твёрдость, не громкую, а глубинную.

— Завтра, с первого января, мы начнём чертить новую карту. Карту не войны, а здоровья. Карту мирной жизни. Будет трудно. Будут ошибки, будут тупики, будет бюрократия, будет усталость. Но мы справимся. Потому что уже справились с худшим. А сегодня… сегодня давайте просто выпьем. Не за Родину, не за Сталина, не за победу. За нас. За «Ковчег». За наш общий дом, который мы отстроили своими руками. За то, чтобы он стоял долго. И чтобы в нём всегда пахло хвоей, пирогами и… мирным небом. За нас!

Тишина взорвалась «Ура!». Не официозным, казённым, а густым, грудным, искренним рёвом. Зазвенели стаканы. Люди пили кто что — водку, вино, морс, чай. Главное было не в напитке. Главное было в этом жесте единства.

Тосты пошли дальше, уже неформальные, перебивая друг друга.

Юдин поднялся, его саркастическое лицо смягчила редкая улыбка.

— Я всегда говорил, Лев Борисов — опасный фантазёр. Вот и сейчас: аспирин в малых дозах! Это же противоречит всем канонам! — Он сделал драматическую паузу. — Но если этот фантазёр говорит — надо проверять. Потому что из его фантазий почему-то всегда получается что-то работающее. Так что выпьем за науку! За ту, что не боится казаться глупой! И за терпение тех, кто слушает этих фантазёров!

Все засмеялись, зааплодировали. Сергей Сергеевич умел, когда хотел, быть душой компании.

Сашка встал, не выпуская из руки стакан.

— Моё пожелание простое. Во-первых, чтобы щуки в Волге не перевелись. А во-вторых, чтобы наш новоиспечённый генерал-лейтенант, — он кивнул на Лешу, — наконец-то в следующем году поймал щуку больше, чем я! А то всё про войну рассказывает, а на рыбалке — нуль! И третье… чтобы краны не текли, трубы не ржавели, а электричество било током, а не искрами! За хозяйственников!

— Ура хозяйственникам! — подхватили со стола инженеров.

Леша встал медленно. Все смолкли, смотря на него. Он был бледен, но собран. Его глаза на секунду встретились с Анной Семёновой, сидевшей рядом с Волковым.

— За возвращение… За возвращение к свету! — сказал он коротко и ясно. — И за тех, кто ждал. Спасибо вам, мои дорогие.

Он сел. Этих немногих слов было достаточно. В них была целая история.

Профессор Жданов, уже изрядно весёлый, поднял бокал.

— Коллеги! Я всю жизнь изучаю организм. И вот я вижу перед собой уникальный организм под названием «Ковчег». Он состоит из титанов, которые не подозревают, что они титаны. И из их терпеливых жён, которые знают это, но молчат. Выпьем за этот организм! И за то, чтобы он не страдал атеросклерозом, который ему сейчас собираются лечить!

Смех и аплодисменты были всеобщими.

Потом тосты стали совсем стихийными — за здоровье, за детей, за мир, за то, чтобы хватило реактивов, за удачные операции. Патефон снова заиграл — теперь вальс. Пары потянулись в центр зала, освободившийся от столов.

Лев, отпив чаю, почувствовал прикосновение к плечу. Это был отец. Борис Борисович, в строгом костюме, смотрел на зал своим пронзительным, всё видящим взглядом.

— Построил, сынок, — тихо сказал он, безо всякой иронии. — Не институт, а целое государство в государстве. Со своими законами, своей армией, своей кухней и… своей ёлкой. Держи это крепко, не расплескай на виражах.

— Стараюсь, батя, — так же тихо ответил Лев. — А у тебя на работе как?

— Пожалели старика, — усмехнулся Борис Борисович. — Я просил не говорить, но меня хотели в Москву в новый отдел начальником перевести, я с твоим куратором это обсуждал… Да, Артемьев… он, оказывается, слово держит. Перевод отменили, куда я теперь от внука денусь? — устало подмигнул Борисов-старший.

Они помолчали, наблюдая, как Катя танцует с Андреем, серьезно вышагивающим под звуки вальса.

— Она — твоя главная удача, — неожиданно сказал отец. — Крепче любой брони. Береги.

— Знаю, — кивнул Лев.

В другом углу зала Катя, отпустив Андрея к другим детям, села рядом с матерью. Марья Петровна, постаревшая, но с неизменной прямотой во взгляде, взяла её руку в свои, узловатые, но тёплые пальцы.

— Я тобой горжусь, дочка, — сказала она просто. — И им горжусь. Вижу, как люди на него смотрят. Не со страхом, с надеждой. Это дорогого стоит. Живите. Растите Андрюшу. Всё остальное — ерунда.

Катя прижала материнскую руку к щеке, не в силах вымолвить ни слова. Все слова уже были сказаны жизнью.

На танцплощадке царила своя атмосфера. Леша и Анна Семёнова кружились в медленном, неловком танце. Он держался жёстко, по-военному, она — скованно, словно боялась сделать лишнее движение.

— Я плохо танцую, — пробормотал он, наступив ей на ногу.

— Ничего, — ответила она, и в углу её рта дрогнула улыбка. — Я тоже. Мы просто… двигаемся в такт.

Это было неловко, немного смешно, но невероятно искренне. Они не говорили ни о работе, ни о прошлом. Просто танцевали, находя общий язык в ритме и в этом странном, новом для обоих чувстве — возможности быть просто мужчиной и женщиной, а не бойцом и надзирателем.

Миша и Даша сидели за столом. Матвей, наевшись сладкого, спал, уткнувшись лицом в плечо отца. Миша, осторожно, чтобы не разбудить сына, показывал пальцем на толпу.

— Видишь, Матвейка? — шептал он спящему ребёнку. — Вот это и есть моя самая сложная и удачная формула. Не пентамин, не ниацин. А вот это: люди. Разные. Сложные. Иногда взрывоопасные. Но когда они вместе… получается что-то прочное. Как хороший сплав.

Даша смотрела на него с нежностью и лёгкой усталой улыбкой.

— Ты сегодня поэт, мой химик.

— Новый год же, — оправдался Миша. — Можно.

За столом, где сидели «бериевцы», царила сдержанная, но не напряжённая атмосфера. Волков налил Ростову и себе по рюмке.

— Интересное учреждение, — констатировал Волков, глядя на праздник. — Не похоже ни на что.

— Эффективное, — добавил Ростов, прихлёбывая. — И