Врач из будущего. Возвращение к свету - Андрей Корнеев

— Спасибо, Анна Олеговна. Они прекрасны. — Она обернулась к другим. — Давайте украсим. Эти — в центр. А наши — вокруг. Так и должно быть. Всё вместе.

Ледяная стена недоверия дала трещину. Варя взяла ещё одну нитку бус. Потом Сашка. И процесс пошёл. Ёлка, покрытая самодельными гирляндами, ватными шарами, блестящими гильзами и вдруг вспыхнувшими среди всей этой простоты изысканными немецкими шарами, становилась не просто украшением. Она становилась метафорой их общего мира — собранного из того, что было, спаянного трудом, окрашенного памятью, но уже тянущегося к свету и красоте.

На кухне и в столовой царила своя, стратегически важная суета. Повара, жёны команды, завхоз Потапов и даже привлечённая Катей как консультант по питанию (пока не было диетолога) устроили мозговой штурм по меню. Результат был ошеломляющим для декабря 1944 года.

— Холодец! — объявил главный повар, бородатый дядька по имени Степан. — Из своих свиней. Ноги, голова, губы — всё уварим, бульон будет — палец оближешь. И хрен свой, с огорода.

— Селёдка под шубой, — предложила Варя. — Своя картошка, своя свёкла, свой лук. Сельдь — выбили в рыбном тресте, будет три бочки.

— Мясные пироги, — добавила Даша. — С капустой и с яйцом. Тесто на дрожжах наших, пищевых, не кормовых!

— Клюквенный морс, — сказала Катя. — Клюкву санитары по болотам насобирали ещё осенью, заморозили. Сахар есть.

— И… торт, — тихо, но твёрдо произнесла Варя. Все обернулись к ней. Торт в условиях послевоенного дефицита был чем-то сродни полёту на Луну. — «Наполеон» по рецепту Льва. Слоёное тесто. Масло сливочное… тоже есть. Заварной крем на молоке и яйцах.

Наступило молчание. «Наполеон»… Это было уже не про еду. Это было про победу. Про роскошь, которую они могли себе позволить. Про жизнь, которая возвращалась.

— Делай, — сказал Лев, который как раз зашёл в столовую. — Торт определенно нужен!

Последним моральным выбором стал вопрос о празднике и дежурствах. Лев собрал узкий круг.

— Все, кто будет дежурить в ночь с 31 на 1-е и 1 января, получат тройной суточный расчёт и отгул в любое удобное время, — объявил он. — Без обсуждений. Они имеют на это право больше других.

— А «бериевцы»? — спросила Катя. — Волков, Ростов, Семёнова. Приглашать?

Лев помолчал. Эти люди были частью системы контроля, давившей на них. Но в последнее время… Волков работал наравне со всеми, Ростов не лез с советами, а помогал Баженову, Семёнова… с ней было что-то непонятное, связанное с Лешей.

— Пригласить, — решил он. — Как своих сотрудников. Они часть системы. Но теперь — нашей системы. Пусть приходят.

Подготовка шла полным ходом. Ёлка была украшена. Запахи с кухни становились всё соблазнительнее. В карманах у детей уже позванивали завёрнутые в бумагу конфеты-подушечки, добытые Сашкой неизвестным путём. «Ковчег» готовился к празднику не как учреждение, а как большая, шумная, уставшая, но бесконечно дорогая друг другу семья. И в этой подготовке, в этом простом бытовом волнении, была та самая жизнь, ради которой они воевали, работали, не спали ночами. Она была здесь, сейчас, в запахе хвои и ванилина, в блеске гильз и стеклянных шаров, в серьёзных лицах детей, клеющих гирлянды. Чертежи будущего были важны. Но еловые иглы настоящего — были необходимы.

* * *

Главная столовая «Ковчега» была неузнаваема. Огромные окна, обычно пропускавшие суровый свет будней, теперь отсвечивали тёплым золотом множества лампочек, которыми обвили колонны и рамы. В центре, царила над всем та самая ёлка — гигантская, темно-зелёная, сверкающая самодельным серебром и золотом гильз, пёстрыми ватными шарами и таинственным, чужим блеском немецких стеклянных игрушек. Запах хвои смешивался с ароматами еды — густым, наваристым духом холодца, сладковатым дыханием пирогов, пряной нотой селёдки.

Люди приходили не сразу, а будто вливаясь — семьями, отделами, компаниями. Сначала зал был пуст и торжественен, потом наполнился гулом, который нарастал, как морской прилив — сначала робкий шёпот, потом оживлённые разговоры, смех, крики детей. Это был не парадный банкет с рассадкой по чинам. Это был настоящий, стихийный пир. Длинные столы, сдвинутые буквой «П», ломились от еды. В центре каждого — тот самый «Наполеон», возвышающийся, как бело-кремовая крепость, объект всеобщего восхищения и нетерпеливого ожидания.

Ядро команды собралось у одного из столов. Лев и Катя с Андрюшей, Сашка и Варя с Наташей, Миша и Даша с Матвеем на руках, Леша, стоявший чуть в стороне, но уже не отдельно. Рядом, немного нервно, держались «бериевцы»: майор Волков в парадной форме, но без фуражки, Лев Ростов, оглядывавший зал с профессиональным интересом инженера, и Анна Семёнова в тёмно-синем платье, которое удивительно шло к её строгой красоте. За другим столом расположились титаны: Юдин, Бакулев, Углов, Виноградов, Ермольева, Жданов — все в лучших, хоть и поношенных, костюмах и платьях. Родители Льва — Борис Борисович и Анна — сидели рядом с матерью Кати, Марьей Петровной, скромно, но с достоинством наблюдая за происходящим. Были и средний медперсонал, и санитары, и инженеры из цеха Крутова, и лаборанты — все, кто мог быть отпущен с дежурства.

Патефон, поставленный на сцене, играл танго. Звук был трескучим, далёким, но это была музыка. Живая, мирная музыка. Не марши, не сводки Информбюро. Дети носились вокруг ёлки, задирая головы к мерцающим огонькам и пытаясь рассмотреть игрушки на верхних ветках.

Лев поднялся. Он не стучал ножом по стеклу — просто встал, и постепенно, волной, от него во все стороны, зал начал стихать. Все обернулись к нему. Он стоял, немного сутулясь, в своём обычном кителе, но без погон, и смотрел на эти лица. На знакомые, родные, уставшие и счастливые лица. Он не видел толпы. Он видел Сашку, который вытащил его когда-то из первой паники в 1932-м. Видел Катю, которая знала о нём всё и всё равно была рядом. Видел Мишу, гения, готового взорваться ради идеи. Видел Лешу, вернувшегося из небытия. Видел Юдина, Жданова, Ермольеву — тех, кто поверил в сумасшедшего студента. Видел отца, чьи суровые уроки выживания в системе оказались бесценны. Видел мать, спасённую им же. Видел сына, ради которого всё это, может быть, и затевалось.

Он начал говорить. Тихо, без ораторских интонаций, просто разговаривая с ними.

— Не буду говорить о победах. Вы их видите на этих столах. Не буду говорить о тяготах. Вы их помните лучше меня. — Он сделал маленькую паузу, давая словам