Врач из будущего. Возвращение к свету - Андрей Корнеев

— Понятна, — сказал он. — Один звук в день.

— И фиксировать своё состояние в момент, когда вы его услышали и опознали. Хотя бы одним словом: «нейтрально», «раздражает», «успокаивает».

Через неделю он сидел в том же кресле, но поза была чуть менее скованной. Блокнот лежал раскрытый на коленях.

— Ну как, нашлись звуки? — спросила Сухарева.

— Нашлись, — Леша потрогал страницы. — «Шипение паяльника в мастерской Крутова». «Спор двух санитарок о том, чья очередь мыть полы — с повышением тона, но без злобы». «Стук метронома из кабинета ЛФК, где Мошков кого-то тренирует ходить». «Запах жареной картошки из столовой в обед — это, кажется, не звук, но он тоже… заполняет пространство».

— И ваше состояние?

Леша задумался.

— С паяльником — нейтрально. Знакомый звук, ещё с СНПЛ-1. С санитарками… сначала раздражал. Хотелось прикрикнуть, чтобы прекратили. Потом вспомнил, что это не нарушение устава, а… быт. Стало спокойнее. Метроном… успокаивает. Ритм. Предсказуемость.

Сухарева одобрительно кивнула.

— Хорошая динамика. Вы стали реже… «уходить»? Внутрь себя?

— Реже, — подтвердил Леша. — Но сны… странные. Не кошмары. Абсурдные. Будто паровозный гудок звучит как детский плач. Или команда «воздух!» — а все вокруг начинают смеяться.

— Это прогресс, — сказала Груня Ефимовна без тени улыбки. — Мозг пытается переработать травматичные образы, смешивая их с безопасными. Делает их менее острыми. Это хорошо. Продолжайте вести дневник. Но теперь добавьте к звукам моменты, когда внутри тихо. Совсем. Хотя бы на несколько секунд. Фиксируйте их.

Терапия не была волшебством. Это была тяжёлая, кропотливая работа по разминированию собственной психики. И ПТСР никуда не девался. Он затаился, как недолеченная инфекция, ждал момента.

Момент наступил через несколько дней в столовой. Леша завтракал с Николаем Еланским, ветераном и хирургом первой мировой, обсуждая какие-то технические детали нового аппарата. Вдруг с линии раздачи грохнулся тяжёлый металлический лоток. Звук был резким, гулким, металлическим — точь-в-точь как лязг упавшей на бетон каски или осколка снаряда о броню.

Тело сработало раньше сознания. Леша инстинктивно рванулся вниз, соскользнул со стула и оказался под столом, вжавшись в стену, в полусогнутой, готовой к прыжку позе. Сердце колотилось где-то в горле, перехватывая дыхание. В глазах потемнело.

Тишина длилась, может быть, две секунды. Потом он услышал сверху голос Юдина, сухой, без какой-либо эмоции:

— Всё, генерал? Отбой воздушной тревоги. Можно вылезать.

Леша, всё ещё дрожа всем телом, медленно выполз из-под стола. Лицо горело, кровь стучала в висках от жгучего стыда. Вся столовая смотрела на него. Не со страхом или насмешкой, а с пониманием и лёгкой грустью. Он видел эти взгляды — у многих здесь были свои «грохоты», свои тихие паники.

Он сел на стул, пытаясь выровнять дыхание. Еланский, не глядя на него, отрезал кусок хлеба.

— У меня после первой, — сказал он, намазывая масло, — на резкий хлопок двери так челюсть сводило, что я минуту говорить не мог. Спазм. Года три, наверное, проходило. Глупо, но факт.

Это не была жалость. Это было братство по ране, по общему знанию о том, что тело иногда помнит то, что ум пытается забыть. И это простое, безэмоциональное признание от сурового хирурга-ветерана помогло Леше больше, чем любое сочувствие. Он кивнул, сгрёб в ладонь крошки со стола, выбросил их в блюдце.

— Спасибо, Николай Николаевич, — хрипло выдохнул он. — За… информацию к размышлению.

Тот лишь хмыкнул и продолжил завтрак. А Леша, преодолевая остаточную дрожь в коленях, сделал ещё один маленький, но важный шаг: он не сбежал. Он допил свой остывший чай. И это была победа.

* * *

Исцеление, если это слово тут было уместно, происходило не в кабинете Сухаревой, а здесь, в тёплых кругах света квартир, в бытовом шуме, в простых ритуалах, не имеющих никакого отношения к войне.

В квартире Борисовых, Андрей, серьёзный не по годам, устроил на ковре грандиозное сражение между оловянными солдатиками и… деревянными кубиками с рисунками органов.

— Это госпиталь, дядя Леша! — объяснил он, тыча пальцем в сооружение из кубиков. — Солдаты ранены в печень и лёгкие! Их нужно эвакуировать за Волгу, но тут мост разрушен!

Леша, отложив газету, опустился на корточки рядом. Его лицо, обычно собранное в жёсткую маску, смягчилось.

— Эвакуация под огнём? — спросил он деловым тоном. — Нужно прикрытие. Вот эти, — он взял двух кавалеристов, — пусть делают отвлекающую атаку здесь, на фланге. А санитары в это время…

Они просидели так полчаса, разрабатывая сложнейшую операцию по спасению оловянных бойцов от картонной «гангрены» и «пневмоторакса». Катя, наблюдая из кухни за этой сценой, переглянулась с Львом. В его глазах она прочла то же самое: это не игра. Это лучшая терапия — позволить ему структурировать хаос, даже игрушечный, дать почувствовать контроль и пользу.

У Баженовых царил свой, специфический хаос. Миша, увлечённый попыткой объяснить Леше принцип бумажной хроматографии, использовал в качестве моделей вишнёвое варенье, зелёнку и чай.

— Видишь, разная скорость движения по фильтру! Разная полярность! — восторженно говорил он, показывая на разноцветные пятна на промокашке.

Леша, внимательно изучая результат, вдруг указал на засахаренный край варенья.

— А если здесь, на старте, плотность субстрата неравномерная? Будет как с забитым жиклером в карбюраторе — поток пойдёт криво.

Миша замер, уставившись на него, а потом лицо его озарилось восторгом открытия.

— Точно! Фактор турбулентности на стартовой линии! Леш, да ты гений! Это же может влиять на воспроизводимость результатов!

Даша, поставив перед ними тарелку с печеньем, вздохнула:

— Ешьте, гении. Печенье с неизвестным пока алкалоидом. Называется «ванилин». Побочных действий в виде восторженного бормотания не избежать.

Все рассмеялись, а Леша, откусывая печенье, поймал себя на мысли, что смеётся не потому, что надо, а потому, что смешно. И это было ново.

У Сашки и Вари вечер был тихим. Наташа, уговорив «дядю Лешу», принесла коробку с моделью парусного фрегата. Сашка достал трофейный, немецкий клей в тюбике.

— Смотри, не вдыхай, — предупредил он, вкручивая в тюбик длинную оловянную иглу. — Немцы, сволочи, даже в клей чего-то такого подмешивали, что в голове потом три дня колокольчики.

Они молча, сосредоточенно клеили, подгоняли детали. Варя включила патефон. Игла, шипя, легла на старую, довоенную пластинку. Из раструба поплыли первые, потрескивающие аккорды фокстрота.

Леша замер, палочка с клеем застыла в воздухе. Он сидел, не двигаясь, слушая. Потом очень тихо