Врач из будущего. Возвращение к свету - Андрей Корнеев

Леша внутренне сжался, Лев видел, как напряглись его плечи. Старый, фронтовой рефлекс — не выносить сор из избы, не показывать слабину. Потом это напряжение схлынуло, сменившись такой же старой, выученной дисциплиной: если командир говорит, что это необходимо — значит, необходимо.

— Ладно, — сдался он. — Отведи.

И, словно сбросив этим согласием какой-то невидимый камень, добавил уже другим, почти обыденным тоном:

— На рыбалку ещё сходить надо. По первому льду. И… жену найти, наверное. А то Матвей у Мишки уже ходит, а у меня… — он развёл руками.

Лев не удержался, лёгкая, понимающая ухмылка тронула его губы.

— Анна Семёнова, старший лейтенант из нашей новой «команды засекречивания», кажется, уже составила на тебя подробнейшее досье. И наблюдение ведёт отнюдь не только служебного характера.

Леша замер, глаза его расширились от искреннего, почти мальчишеского изумления. Потом по лицу прошла волна — смущение, растерянность, и, наконец, решимость, твёрдая и ясная, как приказ.

— Да? — только и выдохнул он. Потом, откашлявшись: — Ну, что ж. Пойду и… приглашу её. Сегодня же. А куда, Лев? В кино? В столовую? На прогулку?

Они стояли посреди леса, два взрослых мужика в лыжных костюмах, облепленных снегом, и смотрели друг на друга. И через секунду оба начали смеяться. Глупо, сдавленно, с облегчением, по-домашнему. Смех раскатился по тихому лесу, спугнул ворону с еловой ветки. Лёд, настоящий, внутренний, тронулся.

* * *

Возвращение Леши стало для ядра команды событием не столько радостным, сколько перестраивающим. Как если бы в отлаженный, мощный механизм «Ковчега» вставили новую, сверхпрочную, но немного другого калибра деталь. Механизм работал, но мелодия его изменилась, появились новые обертоны.

Миша Баженов осмысливал это через призму химии, что было для него единственно возможным способом. Вечером, укладывая сонного Матвея, он вертел в руках пузырёк с мутной жидкостью — побочным продуктом очередного синтеза — и размышлял вслух, обращаясь больше к себе, чем к Даше.

— Он… другой. Это не просто взросление. Не та эволюция, когда углерод под давлением становится графитом. Это как если бы его разобрали до атомов, а потом собрали заново. Из того же углерода, но при другом давлении, с другой кристаллической решёткой. Получился алмаз. Тот же элемент, но свойства… — он постучал ногтем по стеклу колбы. — Твёрже. Прозрачнее. И проводит тепло иначе. С ним теперь нужно по-другому.

Даша, практичная и трезвая, поправляла одеяло на сыне.

— Зато взгляд его на Катю и Льва… Ты видел? Как на что-то незыблемое. На скалу. Он им верит безоговорочно. И им, — она кивнула в сторону окна, за которым угадывались огни корпусов, — всем теперь от этого спокойнее. Константа вернулась. Баланс сместился, но в сторону устойчивости.

Миша кивнул, поставив пузырёк на полку.

— Да. Уравнение стало сложнее, но решение теперь существует. И оно… частное. Уникальное.

У Сашки подход был проще и эмоциональнее. Он чинил в своей квартире расшатавшуюся табуретку, ворча себе под нос, в то время как Варя гладила бельё, ритмично двигая тяжёлым чугунным утюгом.

— Говорит мне «спасибо» за эти дурацкие кубики. А сам глаза в пол, словно стыдится. Чего стыдиться-то? Что живой вернулся? Так это же хорошо! А у него будто вина на лице. За тех, кто не вернулся, что ли?

Варя на мгновение остановилась, приложила тыльную сторону ладони к щеке утюга, проверив жар.

— Не вина, Саш. Он просто забыл. Забыл, как это — быть просто Сашкиным другом Лешкой, а не генералом Морозовым, не командиром, не тем, от кого зависят жизни. Ты ему напомни. Но не про войну, про жизнь. Про ту щуку, которую он упустил в тридцать девятом, помнишь? Ты тогда весь день над ним измывался.

Сашка хмыкнул, но на следующее утро уже тащил Лешу в гараж, где стояло несколько «трофейных» и полуразобранных машин.

— Помоги, брат, с мотором разобраться у этой штуковины, — буркнул он, кивнув на нечто, отдалённо напоминавшее «Опель Кадетт». — Карбюратор забит, а у меня руки из жопы. Ты же в Германии, небось, со всей ихней техникой ознакомился.

Это был их старый, довоенный предлог — «посмотреть на мотор», за которым всегда скрывался разговор ни о чём, о болтах и зазорах, о бензине и масле. О жизни, лишённой смысла, но от того не менее важной. Леша, молча, с привычной сосредоточенностью, взял ключ.

Бытовые сбои в новой, мирной программе Леши были красноречивее любых слов. В столовой, увидев проходящего мимо пожилого профессора анатомии, ветерана ещё Русско-японской, в поношенной, но безупречно выглаженной гимнастёрке, Леша инстинктивно вскинул голову и на долю секунды замер, вытянувшись по стойке «смирно». Профессор, мимоходом кивнув, прошёл дальше. Леша, поймав на себе улыбки Кати и Сашки, смущённо потер затылок, и его собственные губы дрогнули в ответной, неловкой улыбке. Эти маленькие сбои, эти короткие замыкания между прошлым и настоящим, не раздражали. Они становились точками роста, якорями, за которые он цеплялся, чтобы не унестись обратно в прошлое.

* * *

Тревога, жившая в Льве все эти месяцы ожидания, отпустила. Но природа его ума была такова, что опустевшее место не могло долго оставаться вакантным. Одна тревога сменилась другой, более масштабной и безличной. Он сидел в своём кабинете, перед ним лежали сводки по заболеваемости и смертности среди сотрудников «Ковчега» и прикреплённого населения за последний квартал. Цифры сухие, безэмоциональные, но за ними читалась новая, тихая катастрофа мирного времени.

Инфаркты миокарда у заведующих лабораториями, едва перешагнувших пятидесятилетний рубеж. Гипертонические кризы у хирургов после многочасовых операций. Инсульты у учёных-теоретиков, сгоравших на своих статьях. Смерти не от пуль и осколков, а от тихого, неумолимого износа сосудов, от нервного истощения, накопленного за годы войны. Война снаружи кончилась. Война внутри тела — только начинала набирать обороты.

Лев отодвинул сводки, взял чистый, толстый блокнот с твёрдой обложкой. На первой странице он вывел чётким, немного рамашистым почерком: «Программа „СОСУД“. Стратегические направления разработки кардиоваскулярных препаратов и методов профилактики. 1945–1947 гг.».

Он понимал всю степень авантюры. Он не мог подарить миру статины, бета-блокаторы или ингибиторы АПФ. Технологический и научный потолок эпохи был непреодолим. Но он мог заложить фундамент. Создать школу мышления. Направить исследовательскую мощь «Ковчега» на системное изучение того, что тогда называли «склерозом» и «хронической недостаточностью кровообращения». И самое главное — найти обходные пути, используя то, что уже было, или то, что могло быть создано в ближайшие годы.

Он начал составлять