Гордость. Вера. Верность - Кирилл Малышев

Панкратий, испуганно покосившись на ухмыляющегося Тимофея, рассеянно ответил, стараясь не глядеть на экзерика:

– В-верно, Б-Борис. Ступай.

Дверь за мальчиком закрылась. Старик медленно встал, накинул на себя лежащую на полу рубаху и снова сел на кровать.

– Как ты смеешь врываться в покои верховного служителя Владыки и нарушать… – он попытался взять ситуацию в свои руки.

– Стой, стой, – посадник тут же поднял ладонь, осекая его. – Думаю, Зарог не стал бы возражать против того, что я прервал ваше… – он покачал головой, подбирая слово, – занятие. Ни одним из его семи ртов не стал бы.

Настоятель снова потупил взор. Попытка провалилась, ситуация была слишком неблагоприятной для него.

– Тебе, дорогой мой Панкрашка, любитель юных чресел, наверное, интересно, чего это я к тебе прибыл ни свет ни заря?

Смиренно сложив высохшие руки на коленях, архиезист кивнул, не поднимая лица. В этом жалкой, стыдливо сгорбившейся развалине никто из прихожан не узнал бы величественного Панкратия, чьим голосом говорил на земле сам всемогущий Зарог.

– Да, – едва слышно пробормотал он.

– Что ж, пришёл я, как ты, наверное, уже догадался, не за мудрым советом. Ты уж извини, у меня нет времени раскланиваться. Думаю, ты, как человек, которого я знаю много лет, не обидишься, если я сразу перейду к делу?

Панкратий так же, не глядя на Тимофея, покачал головой.

– Отлично, – удовлетворённо воскликнул тот, откинувшись на спинку. – Дело вот в чём. Мне нужна от тебя сущая мелочь. Чтобы на сегодняшней проповеди, которая вот-вот состоится, ты объявил Роговолда проклятьем Радонии и призвал народ к его немедленному свержению, – как ни в чём не бывало, улыбнувшись, закончил он.

Второй раз за утро настоятель Великого храма лишился дара речи. Снова открыв рот, он поднял голову и безумными глазами уставился на собеседника. Посадник разочарованно хмыкнул.

– Ну ты чего, чуть что – ротозейничать начинаешь-то, а? – он картинно покачал головой. – Ты рот-то закрывай, пироги в него пихать не буду! Лучше скажи: что делать надо, понял?

– Н-нет, не понял… – прошептал старик, часто моргая.

– Ну что тут непонятного-то?

Тимофей встал и, сделав несколько шагов, сел на кровать рядом с архиезистом. Старик, будто страшась неожиданного удара, втянул шею в плечи.

– Сегодня утром накидаете побольше дурмана в жаровни, и когда все потеряют разум и начнут видеть вокруг чудеса – ты отправишь их свергать князя, – медленно, будто ребёнку, объяснил посадник.

– С-свергать к-князя? – переспросил Панкратий и тут же закрыл рот, испугавшись сказанного.

– Да, правильно! – Тимофей, расплывшись в улыбке, похлопал его по плечу. – Прямо посреди службы пусть и идут. Незачем тянуть. Палаты-то его рядом – через площадь перейти, и всё. Дел на полчаса!

– Но как?

– Ой, мне ли тебя учить? Наплети, что у тебя было прозрение или знак какой увидел. Ну как вы обычно говорите. Про мор расскажи. Мор же в городе был?

– Был.

– Ну вот. Не просто ж так он был! Раз случился – значит, Владыка кого-то за что-то проклял. Согласен?

– С-согласен.

– Молодец. А мёртвых жгли?

– Н-нет.

– Ну и отлично! Скажи, что бросать тела без ильда – это бесовской обычай. И сам Роговолд, получается, – бес и бесами же направляется, – и, подумав мгновение, Тимофей добавил: – И не забудь упомянуть, что в этом твоём видении Зарог сообщил тебе, что князя Юрия тоже он, Роговолд, в могилу свёл. Чёрным колдовством, конечно же. Но это ты и без меня знаешь, чего тут советовать! Сейчас время подходящее. Люди злые, голодные – во что хочешь поверят!

Панкратий встал и, сделав несколько шагов, налил себе вина. Жадно выпил. Утёр тонкие губы рукавом белой рубахи, оставив на нём красные следы.

Руки архиезиста дрожали.

– Я не буду этого делать, – выдохнув, произнёс он.

– Будешь. Конечно же, будешь, – без интереса отозвался посадник, листая Зикрелáт, взятый им со стола. – А не то кто-нибудь расскажет уважаемому боярину Стегловитому о том, чем ты тут занимался с его сынком. А он мужик суровый. Публичный дом в посаде держит. Говорят, что тем, кто не платит, там хер отрезают. Так что не советую тебе его злить.

– Он не узнает, – беспомощно пробормотал Панкратий. – Мальчик не скажет!

– Да брось ты! Как дитё, ей-богу! – махнул рукой Тимофей.

Он взмахнул рукой, и священная книга со шлёпком упала обратно на столешницу.

– Сознается, коли надавить. А не сознается он – скажет другой. Внук Залуцкого у тебя экзериком был. Его отец, кстати, тоже в Думе сидит. Младший сын Трогунова – тоже. А губа-то у тебя не дура! Всех боярских детей перебрал! Откуда только силы на них берёшь в таком-то возрасте? – задумчиво спросил посадник, но тут же сам догадался: – А, что это я – Владыка даёт, конечно!

Панкратий снова выпил и со вздохом опустился в кресло, в котором недавно сидел его злополучный гость.

– Ты не удивляйся – я о твоих похождениях давно знаю. Стража-то городская сколько лет в моих руках. Уж поверь, один мальчишка не донесёт – другой разболтает. Дети, что с них взять! Совершенно не умеют хранить тайны. А коли хотя бы один сообщит – все тут как тут будут! Представляешь, что с тобой случится, светлейший, когда бояре обо всём узнают?

Настоятель поднял голову. Неотвратимость угрозы на несколько мгновений сделала его тем, кем он и был – могущественным владыкой, словам которого внимают тысячи людей.

– Ты смеешь угрожать архиезисту в доме бога? – грозно произнёс он, предпринимая новую попытку осадить посадника. – Не боишься его гнева?

– Не боюсь ли я угрожать тебе в доме Зарога? – усмехнувшись, переспросил Тимофей. – Это очень интересный вопрос. До зикурии ещё есть время, можем и его обсудить. Видишь ли, я пришёл прямо перед службой не просто так, а с расчётом, что ты не успеешь донести о моей просьбе Роговолду. Поэтому я могу беседовать с тобой хоть до самого твоего восхождения на алистомель.

Посадник почесал затылок, собираясь с мыслями, и начал:

– Я думаю, вам, езистам, удобно говорить, что храм – это жилище бога. Это будто делает вас выше остальных, ведь вы главные здесь. В его доме. Он, дескать, живёт тут и вы рядом с ним. Соседи самого Владыки, выходит.

Все на вас смотрят и думают: разве может простой человек жить в доме всемогущего бога? Нет, конечно! Значит, все езисты – особенные. А вы и не спорите, вам выгодно, чтобы все так думали!

Панкратий поджал тонкие губы. Слова Тимофея были ему неприятны.

– А вот