Гордость. Вера. Верность - Кирилл Малышев

охотника беды и дома. Старший сын, семи лет от роду, умер во сне. Говорили в деревне, что нашли его утром с выпученными от страха глазами, всего синего. Как улёгся с вечера на лавку спать – так утром на том же месте и был.

Очень горевал охотник. Навзрыд рыдал, когда на погост несли первенца. А жена всё утешала его, шла рядом и шептала: «Ничего, я тебе нового рожу. Нашей породы». Странны казались такие слова, да кто будет на них обращать внимание, когда такое несчастье!

Мирту стало не по себе. Он уже чувствовал, что ничем хорошим история не закончится. Кутаясь в шкуру, он сильнее жался к шершавому стволу дерева, у которого сидел, будто ожидая от него защиты. Но рассказ был очень интересным, и потому, не взирая на зародившийся внутри страх, юноша внимательно слушал, не прерывая Смельда.

– Не прошло и двух месяцев, как схоронил он и второго ребёнка. Дочурку, средненькую. Нашла её новая жена у дома, аккурат после сумерек. Вышла девчушка из хаты – птицу покормить, ячменя да овса насыпать. И там, у птичника, её и нашли! Сидела на земле, прислонившись спиной к стене. Глаза ладонями закрыла. Синяя вся и будто одеревенела – руки только силой убрали! Тогда и увидели, что её лицо, красивое и нежное, от страха всё перекосило! Точь-в-точь как у брата!

Начал тогда охотник пить понемногу, хоть раньше капли в рот не брал. Любил он дочку больше всех. Была она отрадой отцовской. Ласковая да улыбчивая, о первой жене ему напоминала. Охоту забросил, в лес вовсе ходить перестал. Высох весь. Одни глаза, как у вурдалака, торчат. А новая супруга ему всё одно твердит: мол, не печалься, нового ребёнка рожу – нашей породы!

И вот ещё что чудно было. Стали люди замечать, что сиротка эта изменилась. Волосы у неё стали красивые да блестящие, золотом отливают. Сама похорошела, румяная да статная. Цвела, точно как цветок мы́тной травы!

– Румяная стала? Цветок мы́тной травы ведь белый как снег! – перебил ухмыляющийся в рыжие усы Ренальд. – Тогда уж лучше сказать, что как маков цвет!

– Да какая разница! – грубо ответил Смельд. – Суть ведь не в цвете, а в том, что она будто помолодела даже! Только в деревне тому значения не придали. Ясно дело – рядом с хорошим мужем и баба расцвела. Ласка да забота всем приятна.

Так, за неполный год схоронил охотник и мать, и двоих детей. Остались они в хате втроём – он, жена-сиротка да сын. Младшенький, полтора годика всего.

Так прошло лето и почти вся осень. Наступил гру́день. Приближались Деды – день поминания умерших.

В шести́цу все в деревне готовились к встрече с мёртвыми – варили сладкую кашу да кисель, чтобы угостить духов, пришедших навестить живых родственников. Прибирались в хатах да пели песни. Ну, как положено. Затопили бани. А как помылись – кадушку с водой и веник оставляли, уходя. Для мёртвых.

Как только на небе показалась первая звезда, семья охотника, как велит обряд, села за стол. Оставили места для матери и двоих похороненных детей. Люльку с младшеньким тоже к еде подвинули. Зажгли свечу. Охотник взял кусочек хлеба и им затушил её, как положено. Глядят – а дым от фитиля к двери пошёл. Значит, жди гостей с того света!

За окном стемнело уже. Снежинки кружатся, холодно, морозец. Тишь да спокойствие. Да вот как начал вдруг младшенький кричать! Орёт что есть мочи, не успокоить его никак. Слёзы градом, аж надрывается. Того и гляди – пуп развяжется. Охотник сидел-сидел, да не выдержал.

Говорит жене: «Пойду в сени выйду, возьму дров – в печь подкинуть. А ты пока сына покачай, успокой».

Сказал и вышел.

Набрал в сенях поленьев, да перед тем как зайти назад – заглянул в хату через щёлку в двери.

Посмотрел – и обомлел.

В горнице, вокруг стола, сидят его родственники: мать, покойная жена и двое почивших детей – сын и дочка! Сидят и молча, вытянув руки, все разом указывают на люльку. А над ней, склонившись, стоит не его жена-сиротка, а её бабка покойная! Страшная – волосы колтуном, загнутые чёрные когти на скрюченных, высохших руках! Глаза, будто раскалённые угли, красным светятся! И полный рот гнилых зубов – острых и длинных! Как заметила мёртвая родня, что охотник на них глядит – разом обернулись к нему и рот в беззвучном крике раскрыли.

Всё тогда понял мужик. Не с сироткой он жил, а с её бабкой-колду́ньей, принявшей облик девушки!

Не помня себя, выронил дрова. Снял с пояса нож из золотистого камене́цкого железа, с которым никогда не расставался. Быстро, будто ветер, влетел в горницу. Глядит – а сироткина бабка-колду́нья снова женой обернулась и смотрит на него, не понимая, чего охотник взбеленился. А сынок маленький орёт пуще прежнего – вот-вот надорвётся до смерти! Глаза навыкате, уже посинел весь!

Будто пелена с глаз мужика спала. Не помня себя, он подскочил к супруге и изо всех сил ударил её ножом в грудь! И в тот же миг сбросила ведьма с себя личину девичью. Предстала она перед охотником в своём истинном обличии – такой, какой он её через щёлку увидал.

Побелел несчастный горемыка.

От страха ноги его обмякли – упал на пол, не в силах подняться. А колдунья завыла так громко и пронзительно, что стены хаты содрогнулись. Тени заметались по горнице, будто стая нетопырей влетела с улицы! Чёрная ведьмина кровь полилась на пол ручьём, наполнив хату гнилым, мертвецким зловонием. А затем, не достав даже нож из груди, она, пригнувшись, как собака, на четвереньках выбежала во двор, выбив плечом дверь.

На шум сбежались соседи. Вошли в хату – а там лежит седой дед. За один миг охотник постарел от страха! А весь пол – в следах от длинных когтей, которыми колдунья, убегая, поцарапала его.

Над ночной стоянкой повисла тишина. Юный Мирт замер, разинув рот.

– Вот так, – подытожил Смельд, разведя руками, – нечисть всегда ищет, как навредить человеку. Даже самый удалой против неё не выдюжит! Спасли охотника его предки да нож камене́цкого железа.

– Да при чём тут камене́цкое железо? – не согласился рыжий. – Такое же, как обычное, только впятеро дороже.

– Э, нет. Не такое же! Говорят, над ним, когда отливают, слова специальные говорят. Не зря толкуют, что против такого клинка никто, даже нечисть, не выдюжит. Ударил бы мужик ведьму обычным ножом – она бы и глазом не повела.

Ренальд махнул