Кавказский рубеж - Михаил Дорин

Впереди показалась полоса аэродрома Бомбора. Сверху он казался островком спокойствия. Но сейчас, глядя на стоянку, где утром мы в последний раз били по рукам с Гоги, я чувствовал только пустоту.

Зарулив на стоянку, я увидел, как к нам уже неслись «УАЗики» и санитарные «буханки». А в это время на той самой стоянке, где стоял вертолёт Георгия, тот самый техник молча ходил по бетонке, убирая маленькие камушки.

— Открывай, Серёга, — сказал я, когда несущий винт остановился.

Когда мы вышли на бетонку, вокруг суетились врачи, двигатели вертолёта в это время остывали. Я повернулся, чтобы найти Беслана Аркаева.

С ним только что разговаривал один из помощников Шестакова и что-то сказал ему сделать. Беслан отмахнулся и ушёл в мою сторону.

Мой «африканский» однополчанин шёл, смотря себе под ноги. Естественно, что сейчас ему было не до разговоров о каких-то делах и задачах.

— Рапорт сказали писать. Мол, как всё было. Уже со штаба звонили, — выдохнул Беслан.

Я кивнул и осмотрел стоянку. Техники были в растерянности. Никак у них не шла послеполётная работа.

— Ладно. Вечером помянем. Когда построение проведёшь, — сказал я, подбодрил Беслана и пошёл в сторону КДП.

— Какое построение? Я проведу? — растерянно сказал Аркаев.

Я тут же остановился и повернулся к Беслану. Вид у него и правда был растерянный.

— Конечно. Надо почтить память всей эскадрильей. Командир погиб и ещё один ваш товарищ.

Беслан растерялся, его глаза забегали.

— Товарищ подполковник, кхм… Саныч… — продолжил Беслан.

— Что такое, дружище?

— Я не могу, Саныч. Язык к гортани прилип. Кто я такой? Капитан всего лишь. Гоги для них отец был. А я так, сбоку припёку. Ты старше. Ты подполковник, боевой офицер. Личность! Тебя послушают. Выйди ты, скажи слово. А я рядом постою.

Я медленно выдохнул, а потом повернулся к Беслану и положил тяжёлую руку ему на плечо. Заместитель командира эскадрильи дрогнул, но не отстранился.

— Послушай меня. И слушай внимательно, повторять не буду.

Я говорил тихо, но жёстко, вбивая каждое слово как гвоздь:

— Погоны тут ни при чём. И опыт ни при чём. Сейчас не звания решают, а то, за кем люди пойдут.

— Так за тобой и пойдут! — вскинулся Беслан.

— Нет, — отрезал я. — Я здесь прикомандированный. Гость. Сегодня я здесь, а завтра приказ придёт, и улечу к себе в полк. А вашей эскадрилье завтра снова в небо подниматься, под пули. Им нужен не дядя-подполковник со стороны. Им нужен командир.

Беслан молчал, глядя мне в переносицу.

— Командир погиб. Страшно, больно. Но если сейчас они должны видеть силу и уверенность. Даже если у тебя коленки дрожат и выть хочется. Ты не имеешь права это показать.

Я поправил ему воротник куртки, который сбился на сторону.

— Ты теперь за Гоги. Ты теперь им и отец, и мать, и господь Бог в воздухе. Они должны посмотреть на тебя и понять — за этим капитаном мы хоть в огонь, хоть в пекло, хоть к чёрту в зубы, но пойдём. И вернёмся.

— А если я не справлюсь? — тихо спросил он.

— Справишься. И вообще, вытри сопли. Расправь плечи. Вдохни глубже. И иди к своим людям.

Беслан постоял секунду, глядя в пустоту. Потом глубоко и судорожно вздохнул. Его спина выпрямилась, подбородок поднялся.

— Спасибо, Саныч, — бросил он не оборачиваясь.

Сначала неуверенно, а потом всё твёрже и твёрже, Аркаев ушёл к своим подчинённым, чеканя шаг по бетонке.

Вечером Беслан и построение провёл, и задачи на новый день поставил. Так и притрётся к своей новой роли.

Я же вечером пошёл к зданию штаба, пытаясь ещё переварить произошедшее. На двери кабинета Гоги была ещё его табличка. Здесь же я и нашёл Аркаева, а с ним и Гаранина с Шестаковым.

— Проходите, Сан Саныч, — пригласил меня генерал.

Окно в кабинете были занавешено плотной шторой. За центральным столом Шестаков, а Гаранин стоял недалеко от работающего телевизора. Никакой формы и никаких погон на них не было. Одеты оба в обычные песочные лётные комбинезоны, только новенькие, без масляных пятен.

Я посмотрел на стол. По центру стояла пепельница, полная окурков, и початая бутылка «Столичной».

Шестаков закурил очередную сигарету, и выпустил дым в потолок

В это время появилась студия программы «Время». Нарядная дикторша, улыбаясь, зачитывала текст.

— Важный шаг в укреплении добрососедских отношений между суверенными республиками. Сегодня в Тбилиси подписан акт об окончании передачи имущества 10-й гвардейской мотострелковой дивизии Закавказского военного округа в ведение Министерства обороны Грузии. Данное решение принято президентом Советского Союза Русовым в строгом соответствии с договором между СССР и Республикой Грузия…

Картинка сменилась. Показывали колонну танков Т-72, БМП-2, гаубицы и грузовики «Урал». Всё это двигалось по пыльной дороге, а на броне сидели довольные грузинские гвардейцы, размахивая флагами.

— Этот жест доброй воли призван помочь молодой грузинской демократии в обеспечении правопорядка и защите конституционного строя. Также, сегодня президент Грузии Шеварнадзе прокомментировал новости о занятии Гагры абхазскими сепаратистами. По его словам, этот город был и остаётся западными воротами Грузии. Эдуард Шеварнадзе пообещал, что город скоро будет возвращён…

Я смотрел на экран и не верил своим глазам и ушам. В такой момент, наше руководство продолжает передавать вооружение.

— Дивизия. Танки и артиллерия. А ещё склады боеприпасов в Ахалцихе, — добавил Шестаков, стряхивая пепел.

Я перевёл взгляд на него. Во мне закипала ярость, но у меня получалось сдерживать себя.

— Вы же это знали, товарищ генерал, — тихо сказал я.

Гаранин подошёл к телевизору и выключил звук. Аркаев пока что сидел молча, но и он ждал развязки нашего разговора.

— Так ведь? Знали? — уточнил я.

— Это политика, Сан Саныч. Стране нужны кредиты. Президенту Русову нужна поддержка Запада. А Запад требует поддержать «территориальную целостность» Грузии. Мы отдали им дивизию, чтобы нас пустили в «цивилизованный мир». А то что этой дивизией будут утюжить Ткуарчал и Сухум… В Москве это называют «издержками переходного периода», — устало ответил Сергей Викторович.

Он налил себе ещё полстакана и быстро опрокинул.

— Мы помогаем абхазам порой вопреки приказам из Москвы на свой страх и риск. А в столице свои дела. Левая рука душит, правая кормит.

Он кивнул на экран, где президент Русов пожимал руку какому-то западному дипломату. Гаранин покачал головой и повернулся ко мне. Лицо его было серым и уставшим.

— Отдыхайте, Сан Саныч. И вы, Беслан. Завтра будет новый день.

Я направился к двери и пропустил вперёд Беслана. Однако я остановился перед выходом и обернулся.

— У вас есть дети? — спросил я и посмотрел поочерёдно на Гаранина и Шестакова.

— Да,