Имперский детектив КРАЙОНОВ. Том III - Арон Родович

У отца была одна из этих коробок. Десять лет она ждала. Десять лет в ней лежало то, что он оставил, и никто не приходил, никто не открывал. Может, и я бы не пришёл, если бы не канцелярия с её «вскользь» упомянутой строчкой в завещании.

Ключи от дома — это первое, что приходило в голову. Логичное, простое, скучное. Всё формальное уже сделано через канцелярию — собственность, земля, деньги на счёт. Ячейка — это то, что нельзя передать через формальности. Физическое. То, что нужно вложить рукой и достать рукой. Печати рода, может. Какие-нибудь бумаги, которые не проходят через официальные каналы. Или записка. Или что-нибудь, чего я вообще не жду и о чём буду жалеть, что узнал.

Менеджер остановился.

— Ваша ячейка, — сказал он и показал рукой на дверь справа.

Номер на двери: тысяча двести сорок семь.

Дверь тяжёлая, металлическая. Менеджер достал из внутреннего кармана пиджака ключ — длинный, плоский, с зубцами, непохожий ни на один ключ, который я видел раньше. Вставил в замочную скважину, повернул. Что-то внутри двери щёлкнуло, глухо, коротко, как затвор. Дверь отошла с тихим выдохом сжатого воздуха.

— Прошу, — он сделал шаг в сторону, пропуская меня. — Ваша ячейка — тысяча двести сорок семь. Она на правой стене, третий ряд сверху. Ключ от ячейки должен быть у вас — тот, что выдали в канцелярии вместе с документами на наследство.

Он помолчал и добавил — ровно, без нажима, но так, что я понял: эту фразу он произносит каждому.

— Если ключ утерян, необходимо оформить бумаги на перевыпуск и экстренное вскрытие ячейки. Процедура занимает от двух недель до полугода, в зависимости от категории хранилища.

Полгода. За полгода я бы успел состариться в этом банке, врасти в кресло и стать частью интерьера. Но ключ у меня был. Я нащупал его в кармане — плотный конверт из канцелярии, который я вскрыл ещё в офисе и сунул обратно, потому что тогда не понимал, от чего этот ключ. Короткий, тёмный, с тонким стержнем и странной бородкой.

— Ключ при мне, — сказал я.

Менеджер кивнул.

— Я буду ждать снаружи. Во времени нет ограничений. Когда закончите — просто выйдите, и я провожу вас обратно.

Он отступил за порог, и дверь за ним закрылась с мягким щелчком. Тишина легла сразу — плотная, абсолютная, давящая на перепонки. Я сглотнул, и звук собственного глотка показался неприлично громким.

Комната.

Небольшая. Метра три на четыре, может чуть меньше — я не мерил, но тело сразу оценило расстояние до стен, до потолка, до выхода. Привычка, от которой, видимо, я не избавлюсь ни в этой жизни, ни в следующей. Потолок низкий, и от этого плечи автоматически поджались, как в первом коридоре. Свет ровный, холодный, без теней — шёл отовсюду, из панелей в потолке и стенах, и от этого равномерного свечения комната казалась хирургической, стерильной, лишённой углов. Глазам не за что было зацепиться, и от этого они начали слезиться на третьей секунде.

В центре стоял стол. Металлический, невысокий, на одной ноге, вмурованной в пол. Я оценил это сразу — сварка, бетон, никаких болтов. Этот стол не сдвинешь, не перевернёшь, не используешь как таран. Кто-то в этом банке хорошо понимал, что люди, спускающиеся на этот уровень, приходят за вещами, ради которых иногда ломают мебель. Стул — тоже металлический, тоже привинченный, с жёсткой спинкой и тонкой подушкой, которая протёрлась до основания. Видимо, сидели здесь многие. И видимо, подолгу.

Стены по обеим сторонам были заняты ячейками. Справа — мелкие, размером с почтовый ящик, по пять рядов от пола до потолка, плотно, одна к одной. Номера выгравированы на металлических табличках, мелко, аккуратно. Тысяча двести тридцать. Тысяча двести тридцать один. Дальше, дальше. Слева — ячейки побольше. Некоторые доходили до размера дорожного чемодана, с широкими дверцами и двумя замками каждая. Между ними попадались совсем крупные — в половину стены, с усиленными петлями. Я прикинул: сюда влезет небольшой сейф. Или картина в раме. Или что-нибудь, о чём лучше не задумываться в чужом хранилище.

Тысяча двести сорок семь. Правая стена, третий ряд сверху. Небольшая ячейка — размером с обувную коробку, может чуть шире. Одна замочная скважина.

Я достал ключ из конверта. Вставил. Повернул.

Замок разошёлся мягко, без усилия — десять лет ожидания, и ни секунды сопротивления. Дверца ячейки откинулась на себя с тихим металлическим звуком, и внутри меня обдало запахом — сухим, бумажным, старым. Запах времени. Запах закрытого пространства, в которое десять лет не заглядывал никто.

Внутри лежали две вещи.

Конверт. Плотный, желтоватый, без адресата, без обратного адреса, без надписей. Бумага дорогая, тяжёлая на ощупь — я почувствовал это пальцами, ещё не вытащив его наружу. Конверт был запечатан гербовой печатью, тёмно-бордовой, потрескавшейся от времени. Я присмотрелся: на ней виднелись какие-то завитки, линии, что-то вроде фамильного вензеля. Сложный, детальный, явно не штамп из магазина канцтоваров. Род Крайновых? Возможно. Я не знал семейного герба, память предшественника на этот счёт молчала, как обычно в самых нужных местах.

И связка ключей. Шесть штук на одном кольце. Я вытащил связку и положил на стол — металл звякнул о металл, и звук этот разнёсся по комнате, увеличившись втрое в этой каменной тишине. Три ключа были разными: один крупный, старый, с массивной бородкой и следами патины на ручке — от входной двери, скорее всего. Второй поменьше, поновее, с гладким стержнем — от внутренней двери или от ворот. Третий — длинный, тонкий, с необычной формой, похожей на тот, которым менеджер открывал дверь в хранилище. Банковский? Нет, вряд ли. Банковские ключи выглядят иначе, я уже видел, как они работают. Это от чего-то в доме. Кабинет? Сейф? Подвал? Я не знал, но ключ выглядел так, что сразу хотелось спросить: от чего именно ты, и почему тебя хранили отдельно от остальных.

Два ключа из шести дублировали первый — от входной двери. Запасные. Логично. Шестой повторял второй. Отец предусмотрел, что ключи могут потеряться. Или что их может быть несколько по другой причине — на случай, если кто-то кроме меня должен будет войти в этот дом.

Я отложил связку и взял конверт.

Печать треснула под пальцами легко, без сопротивления — воск рассыпался крошками на стол. Внутри лежал один лист бумаги. Сложен пополам, потом ещё раз. Почерк мелкий, аккуратный, с наклоном вправо. Чернила выцвели,