Имперский детектив КРАЙОНОВ. Том III - Арон Родович

— Спасибо, — сказал я. И сам услышал, как это «спасибо» звучит — пустое, канцелярское, слово-заглушка, которое ничего не значит и ни к чему не обязывает. Так говорят «спасибо» продавцу в магазине, когда берёшь пакет. Так говорят «спасибо» врачу, когда он сообщает результат анализа. Механизм вежливости, в котором нет ни грамма благодарности.

Она кивнула и ткнула пальцем наверх, на табло.

— Ожидайте. Ваш номер загорится вот здесь.

Номер. Номерочек. Очередь за справкой о том, что тебе разрешено быть собой. Поликлиника, почта, любое место, где система дала тебе циферку и попросила сидеть тихо и ждать, пока тебя вызовут. Империя, аристократия, баронство, кольцо на пальце — а ты всё равно ждёшь, когда вспыхнет твой номер на табло.

Я сделал два шага в сторону, остановился, понял, что выгляжу будто человек, который не знает, куда идти, и заставил себя двигаться нормально — к зоне ожидания, где стояли столики, кресла и люди.

Справа, у крайнего столика, сидел мужик лет пятидесяти в синей куртке, явно не по дресс-коду этого места. Куртка мятая, руки лежали на коленях ладонями вниз, пальцы время от времени вздрагивали — мелко, нервно, в ритме секундной стрелки. Ждал менеджера. Вероятнее всего, уже давно: на лице у него была усталость человека, который перестал злиться и начал просто терпеть.

Через два кресла от него — молодая девушка, рыжая, с короткой стрижкой. Она держала паспорт двумя руками, прижимая его к животу. Губы сомкнуты плотно, взгляд уходит в пол, нога чуть подрагивает — классическая тревога ожидания. Кредит. Одобрение или отказ. По тому, как она периодически бросала быстрый взгляд на дверь за стойкой, я понял: ей уже сказали «ожидайте», и она сидит в этом ожидании, словно в петле, из которой нельзя выйти, пока кто-нибудь по ту сторону стекла не решит её судьбу.

Чуть дальше — пожилая пара. Мужчина в пиджаке, женщина в платке. Оба сидели прямо, руки сложены одинаково, на коленях. Молчали. Даже друг на друга не смотрели. Они ждали чего-то, что, скорее всего, уже знали — закрытие счёта, оформление доверенности или что-то ещё, о чём говорят шёпотом дома и молча в банке. Лица у них были одинаковые — терпеливые, каменные. Видимо, банк выдаёт такое выражение вместе с талоном на входе. Бесплатная услуга.

И тут меня догнало про талон.

Талон-то не у меня. Катя увезла его с собой. Или он остался в сумке, или она вообще его выкинула: ей уже было не до номерков, когда она разбиралась с этой бюрократической улиткой за стеклом.

Я вернулся к окошку. Наклонился к щели.

— Девушка… а номерочек я не помню. Он у Екатерины остался.

Она уже готовилась — я это считал ещё до слов. Губы дрогнули, словно она заранее примеряла фразу «ой, а у нас без талона никак». Уголки рта поползли вверх, медленно и сладко, с привычкой человека, который любит ловить чужие мелкие провалы. У этой сотрудницы даже взгляд изменился: не на меня — на ситуацию. В ней вспыхнул тот самый кайф «поймала», маленькая сытая радость от того, что система снова на её стороне, а клиенту придётся просить и унижаться.

Улыбка не успела оформиться до конца. Внутри у неё что-то щёлкнуло. Микропаузу выдал подбородок — едва заметное зависание. Она сглотнула воздух, коротко, почти бесшумно. Глаза на долю секунды ушли вниз, к столу, и тут же вернулись обратно — уже с другим тоном, с другим нажимом. Она вспомнила Катин телефон. Вспомнила спокойный голос Кати. Вспомнила то, что было на экране. И вспомнила, что крохотная власть заканчивается в тот момент, когда рядом появляется власть настоящая.

Испуг — мелкий, спрятанный, быстро задавленный — я всё равно прочитал. Тело помнило, как это делается. Прошлая жизнь, прошлые навыки, прошлая привычка разбирать чужие лица на запчасти — всё это жило где-то в затылке и включалось само, без спроса. Я не выбирал читать её. Просто считал, мимоходом, будто вывеску на магазине. И подумал, что это забавно: она меня боится, а я пришёл за связкой ключей и парой бумажек.

— У вас был ноль пятьдесят второй, — сказала она. Голос ровнее. Тише. Голос человека, который только что наступил на грабли, и теперь идёт очень аккуратно. — Ожидайте.

— Спасибо.

Я отошёл.

И впервые за утро злость отступила. На её место пришла усталость. Та, что оставляет боль в плечах после длинной очереди и загруженный мозг от чужих правил. Усталость от предсказуемости. От того, что система устроена одинаково, в каком бы мире ты ни жил. Она всегда найдёт способ заставить тебя доказывать. Доказывать, что ты — это ты. Что имеешь право. Что документ настоящий. Что кольцо настоящее. Что ты вообще существуешь, и твоё существование подтверждено бумагой, печатью и подписью в тридцать восьмой графе.

Я сел так, чтобы видеть табло, и обвёл взглядом зал.

Имперский банк. Единственный банк в империи. Я сидел в кресле и чувствовал это место кожей — холод, тяжесть, давление. Мавзолей для денег. Тишина давила на уши. Люди вокруг говорили приглушённо, шёпотом, на полутонах; от этого шёпота у меня в голове стоял монотонный гул, храмовый, предслужебный. Храм, где деньги лежат вместо мощей, и к ним относятся с таким же трепетом.

Я опустил взгляд на пол — он блестел так, что в нём отражались мои ботинки, и от этого блеска глаза слезились, будто от свежего снега. В отражении все люди выглядели одинаковыми — деловыми, аккуратными, безликими. Стекло везде толстое, с дымчатым оттенком; в нём я видел своё лицо размытым, приглушённым. Банк фильтровал индивидуальность на входе и выдавал каждому одинаковую маску. Удобная система. Зашёл — и стал никем.

По углам стояли охранники. Из тех, что умеют смотреть так, что ты сам вспоминаешь все свои грехи за последние пять лет. Я ещё на входе подумал: этими ребятами можно заменить все рентген-аппараты в клиниках, и точность диагноза, скорее всего, только вырастет. Лица у них ничего не выражали. Спины и взгляды — выражали всё.

Камеры висели там, где ты их не замечаешь глазами, зато чувствуешь кожей: лёгкое покалывание на затылке, ощущение, что за тобой следят, которое не отпускает, пока ты внутри. Я вдохнул глубже и поморщился — в нос ударило полировкой, химической чистотой и чужими духами, дорогими, плотными, из тех, что оседают на одежде и потом преследуют тебя ещё полдня. В горле от этого