Битва за битвой - Илья Городчиков

Правда, празднество пришлось на скорую руку. Я приказал разжечь в городе костры, собрать людей, которые, услышав о празднике, потянулись из домов с инструментами. Пришлось вскрыть резервные запасы, надеясь на невозможность ведения дальнейшей войны.

Харрисона усадили на почётное место, прямо на крыльце Ратуши, что было накрыто ковром, с видом на площадь. Рядом с ним поставили столик с вином, фруктами, печёным мясом. Он сидел, сжимая в руках кружку, и смотрел, как пляшут русские солдаты, как казаки выкидывают коленца, как индейцы бьют в бубны, выводя горлом тягучие, дикие песни.

Я стоял в стороне, наблюдая за ним. Луков, опираясь на костыль, но уже без палки, подошёл и закурил трубку.

— Думаешь, это сработает? — спросил он, кивая на дипломата.

— Должно, — ответил я. — Он должен увидеть, что мы не сломлены. Что у нас есть силы, есть воля, есть будущее. Если он уедет с мыслью, что мы — дикари, которые выжили случайно, он вернётся с новыми пушками. Если он увидит, что мы — государство, которое строит, веселится, растит детей, он поймёт: с нами нужно договариваться.

Луков кивнул, выпустил клуб дыма.

— А что насчёт торговца? Томаса Блэка?

— Уже послали. Он должен зайти к Харрисону в постоялый двор после полуночи. Поговорить по-английски, по-дружески. Рассказать, что русские сильны, что американцам не выиграть, что единственный выход — мир.

— А если Блэк проболтается?

— Не проболтается. Он знает, что если мы проиграем, он потеряет всё. Его лавки, его товары, его доход. У него больше причин помогать нам, чем предавать.

Луков кивнул и, прихрамывая, пошёл к костру, где уже наливала вино в кружки молодая казачка.

Праздник разгорался. Гармонисты играли плясовую, и солдаты, скинув мундиры, пошли вприсядку, вздымая облака пыли. Женщины водили хороводы, дети бегали между взрослыми, ловя угощение. Кто-то пустил по кругу бочонок с вином, и гул голосов становился всё громче, всё радостнее.

Харрисон смотрел на это море огней и людей, и я видел, как меняется его лицо. Сначала — напряжённое, бледное, с застывшей гримасой вежливости. Потом — удивлённое, когда казак в лихо заломленной папахе выкинул такое коленце, что сам чёрт ногу сломит. Потом — задумчивое, когда хор, составленный из солдат и крестьян, затянул «Вдоль по Питерской», и голоса их, не обученные, но чистые, разнеслись над площадью, ударяясь в стены собора и возвращаясь эхом.

Я подошёл к нему, сел рядом.

— Нравится? — спросил я.

— Это… необычно, — ответил он, и я заметил, что он говорит правду. — Ваши люди… они выглядят счастливыми.

— Они выжили, — сказал я. — Они победили. И они знают, что завтра будут строить, а не воевать. Это даёт им силу.

— А вы? — спросил он, глядя мне в глаза. — Вы тоже чувствуете эту силу?

— Я чувствую ответственность, — ответил я. — И я сделаю всё, чтобы они не разочаровались во мне.

Он помолчал, потом спросил:

— Почему вы не требуете репараций? Золота, земель, торговых привилегий? Это было бы логично.

— Потому что золото и земли не нужны, — ответил я. — Нам нужен мир. Настоящий, долгий мир, чтобы строить, не оглядываясь на войну. Репарации — это унижение. А униженный враг опасен. Я не хочу унижать Америку. Я хочу, чтобы она признала реальность и жила с этой реальностью дальше.

Харрисон смотрел на меня долго, и я видел, как он переосмысливает всё, что услышал за этот день. Он приехал как дипломат, готовый к торгу, к уступкам, к компромиссам. А нашёл человека, который мыслил категориями стратегии, а не тактики. Который смотрел на десятилетия вперёд, а не на месяцы.

— Вы опасный человек, господин Рыбин, — сказал он наконец.

— Я слышал это уже не раз, — ответил я. — И каждый раз от тех, кто хотел меня уничтожить. Но я до сих пор здесь. И буду здесь.

Праздник затих только к утру. Костры догорели, угли тлели багровым, и люди, уставшие, счастливые, расходились по домам. Кто-то спал прямо на земле, укрывшись шинелью, кто-то брёл, шатаясь, поддерживая друг друга. Дети, уснувшие на руках у матерей, вздрагивали во сне.

Я проводил Харрисона до постоялого двора — того самого, где когда-то сидел убитый лазутчик Стоун. Двор был пуст, только хозяин, старый китаец Чжан, стоял на пороге, кланяясь. Я оставил дипломата у двери и пошёл к себе, но на полпути обернулся.

— Господин Харрисон, — сказал я. — Передайте президенту, что я жду его. Не как врага, а как равного. Мы не просим милости. Мы требуем.

Он кивнул и скрылся в темноте коридора. Через час, как мне доложили, к нему зашёл Томас Блэк — английский торговец, который держал в городе лавку пушнины и имел виды на американский рынок. Они проговорили больше часа — о ценах, о поставках, о войне. Блэк, как я и просил, между делом обронил несколько фраз о том, что русские сильны, что воевать с ними — себя не уважать, что лучше договариваться, пока есть время. Харрисон слушал, задавал вопросы, и я знал, что каждое слово Блэка ложится на подготовленную почву.

На рассвете, когда первые лучи солнца только тронули шпиль собора, дипломат уехал. Я стоял у ворот и смотрел, как его карета тает в утреннем тумане. Рядом стоял Луков, опираясь на костыль, и курил трубку.

— Думаешь, он передаст? — спросил он.

— Передаст, — ответил я. — Он умный человек. Он понял, что мы не блефуем.

— А Джексон? Приедет?

Я помолчал, глядя на восток, где за холмами уже занималась заря.

— Не знаю, — сказал я. — Можем ставку поставить. — Я улыбнулся.

— Ну уж нет. Уж без ставок как-то проживу. Вон, американцы жизни своих людей поставили. Что из этого вышло?

— И то верно…

Глава 20

Два месяца, прошедшие после отъезда дипломата Харрисона, превратили Русскую Гавань и её окрестности в огромную строительную площадку. Пленные работали от рассвета до заката, и их труд, организованный по системе, которую я подсмотрел в книгах будущего, приносил плоды с каждым днём. Дороги, разрушенные войной, были не просто восстановлены — они стали лучше, чем прежде. Мосты, которые мы взрывали при отступлении, теперь стояли