Битва за битвой - Илья Городчиков

том, как слёзы счастья смешиваются с кровью незаживших ран. Голоса были нестройными, но чистыми, и ветер, подхватив песню, унёс её в горы, к перевалам, где когда-то шли бои, где теперь стояли наши крепости, глядя на восток чёрными жерлами пушек.

Костёр догорал, угли тлели багровым, и я, уставший, но спокойный, откинулся на седло, подложенное вместо подушки, и закрыл глаза.

Снилось мне море — синее, бескрайнее, и корабли с русскими флагами, идущие на запад, к новым землям. И люди на берегу — счастливые, свободные, без страха в глазах. Я шёл к ним, но не мог дойти, и всё время, пока я шёл, кто-то звал меня по имени, и голос этот был знакомым, родным.

Я проснулся от того, что Финн тряс меня за плечо.

— Павел, пора. Рассвет.

Я открыл глаза. Небо на востоке серело, обещая новый день. Солдаты уже собирались, седлали коней, гасили костёр. Пора было возвращаться в город — дел невпроворот.

— Едем, — сказал я, поднимаясь.

Мы спустились с поста, когда солнце только тронуло гребень гор. Дорога вниз была легче, и лошади шли бодрее, чувствуя близкий отдых. Я ехал впереди, и мысли мои были заняты предстоящими переговорами, пленными, полями, кораблями — всем тем, что нужно было сделать до приезда Джексона.

Временами, когда напряжение отпускало, я ловил себя на мысли: а что дальше? Когда всё это кончится — когда Джексон подпишет договор, когда пленные вернутся домой, когда последний американский солдат покинет наши земли, — что я буду делать?

Мне уже не двадцать. Те годы, когда я мог сутками не спать, гонять отряд по горам, лично водить солдат в штыковые, — они ушли. Спина болит по утрам, раны ноют к перемене погоды, и всё чаще я ловлю себя на том, что хочу просто сидеть на веранде, смотреть на море и никуда не спешить.

Можно было бы уйти. Построить дом в предгорьях, где тихо и нет этой вечной суеты. Развести виноград — климат здесь подходящий, — гнать своё вино, торговать им с китайцами и мексиканцами. Елена, наверное, была бы рада — она давно говорит, что мы достаточно воевали, пора пожить для себя. Александр подрастает, скоро ему понадобится отец не как правитель, а как наставник.

Но нет.

Я знаю себя. Если сейчас уйти, если бросить всё на полпути, я никогда себе этого не прощу. Победа ещё не закреплена. Джексон может не приехать. Американцы могут найти новый предлог для войны. Наши враги за океаном не дремлют, и если мы покажем слабость, они вернутся. Сначала нужно окончательно, бесповоротно подтвердить победу. Добить последние сомнения. Сделать так, чтобы в Вашингтоне поняли: Русская Гавань — это всерьёз и надолго.

А потом — может быть. Тогда я позволю себе подумать об отдыхе. О том, чтобы просто жить.

Глава 21

Деревня, которую мы восстанавливали третью неделю, называлась Заозёрная. До войны здесь жило сорок семей, всё больше русские переселенцы, пришедшие с Поволжья, несколько индейских семей, принявших православие, и один старый мексиканец, который держал кузницу и считался лучшим в округе мастером по подковам. Американцы, когда прорывались к городу, сожгли Заозёрную дотла. Из сорока домов уцелело три — те, что стояли на отшибе, у самого леса. Остальные превратились в пепелища, над которыми ветер разносил запах горелого дерева и тлена.

Мы начали восстанавливать деревню с той же одержимостью, с какой строили Русскую Гавань пятнадцать лет назад, но теперь со значительно большими силами. Привлекли и пленных американцев из тех, кто не был склонен к побегам. Они работали с большим удовольствием, получив обещание как можно быстрее, в первых же порядках, вернуться обратно в США. Работали они споро, без лени, и к концу первого месяца стояло два десятка новых домов, воздвигнутых с самого нуля.

Я приезжал в Заозёрную каждые три дня, чтобы проверить, как идёт стройка, поговорить с людьми, помочь, если нужно. Не как правитель — как простой работник. Топор в руках я держал не хуже любого плотника, и мужики, сначала косившиеся на моё присутствие, быстро привыкли и перестали кланяться. Кто-то даже покрикивал на меня, когда я брался за дело не с того конца, и это было правильно. В стройке все равны. И бревно, которое нужно поднять на стену, не спрашивает, кто ты — правитель или последний батрак.

В тот день мы заканчивали пятый дом на южной окраине. Бревно, которое я закатывал на сруб, было сырым, тяжёлым, с обрубленными сучьями, цеплявшимися за рукавицы. Я упёрся плечом, поднажал, и оно, скрипнув, легло на место, в пазы, вырубленные с вечера. Рядом работали трое пленных, из дублинских ирландцев, которых Финн страстно хотел освободить уже сейчас, но я не торопился. Отпустишь одного — уйти захочет второй, а этого мне сейчас не было нужно.

Я выпрямился, вытер пот со лба, и в этот момент услышал топот копыт. Быстрый, настойчивый, не похожий на обычную езду местных — те ездили шагом, берегли лошадей. Я поднял голову и увидел всадника, вылетевшего из-за поворота дороги. Серый конь, взмыленный, с раздувающимися боками. На всаднике — форма нашего гонца, синий мундир с жёлтыми петлицами, фуражка с козырьком. Он осадил коня в десятке шагов от меня, едва не сбив с ног плотника, тащившего доски.

— Павел Олегович! — крикнул он, спрыгивая на землю. — Срочное донесение!

Я взял свёрток, сломал печать. Бумага была тонкой, дорогой, с водяными знаками — не наша. Я развернул, пробежал глазами. Писано по-английски, но с русским переводом на обороте, аккуратным, каллиграфическим почерком. Кто-то в американском штабе постарался, чтобы я не мучился с переводом.

«Господин Рыбин. Президент Соединённых Штатов Эндрю Джексон, приняв ваши условия и оценив ваш жест доброй воли, согласен на личную встречу для подписания мирного договора. Место встречи — деревня Три Пика, что в горах Сьерра-Невада, на границе, установленной по высотам, указанным в приложении к сему письму. Время — через десять дней от даты получения письма. Президент гарантирует вашу безопасность на время переговоров. Официальный посланник, майор Томас Харрисон».

Я перечитал дважды, потом сложил письмо и сунул за пазуху. Десять дней. Деревня в горах, на границе. Джексон решил не ехать в Русскую Гавань — это было понятно. Город, который он пытался уничтожить, стал бы для него не местом переговоров, а клеткой. Он выбрал нейтральную территорию. Умно. И осторожно.

— Скачи в город, — сказал я гонцу. — Передай Лукову и