Битва за битвой - Илья Городчиков

Корень был старым, гнилым. Он трещал под тяжестью тела, и я видел, как его волокна разрываются одно за другим.

— Держись! — крикнул я, бросаясь к краю обрыва.

Солдаты замерли, не зная, что делать. Кто-то потянулся к верёвке, кто-то к поясу, чтобы снять ремень, но времени не было. Корень треснул, и парень, вскрикнув, начал падать.

Я прыгнул.

Не думал, не рассчитывал — просто бросился вперёд, ухватив его за руку в тот самый миг, когда корень оборвался. Моё тело скользнуло по краю обрыва, ноги повисли в воздухе, и только чудо — или Бог, или удача, — удержало меня от падения. Пальцы правой руки вцепились в камень, левая держала солдата. Он висел надо мной, тяжеленный, с округлившимися от ужаса глазами, и я чувствовал, как мышцы спины и плеч горят огнём, как пальцы медленно разжимаются.

— Тяни! — заорал я, и Финн, первым опомнившийся, схватил меня за шиворот.

Казаки, подбежавшие следом, ухватили меня за ремень, за ноги, за всё, что попалось под руку, и через мгновение мы оба — я и спасённый солдат — лежали на тропе, тяжело дыша, глядя в небо, где кружились испуганные чайки.

Парень — я узнал его, молодой, лет восемнадцати, из новоприбывших с Аляски, — трясся, как в лихорадке, и не мог вымолвить ни слова. Я похлопал его по плечу, поднялся, отряхнул грязь с мундира.

— Учитесь держаться за камни, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё дрожало. — Горы не прощают ошибок.

Солдаты молчали, глядя на меня с уважением. Финн, подойдя, тихо сказал:

— Дурак. Мог ведь сорваться сам.

— Не мог, — ответил я. — У меня рука крепче, чем у того парня.

— А если бы сорвался? Кто бы городом правил?

— Луков. У него опыт есть.

Ирландец покачал головой, но спорить не стал.

После обеда, когда солнце клонилось к закату, мы сели у костра вместе с солдатами. Я велел выдать из запасов дополнительный паёк — сухари, вяленое мясо, кружку вина на брата, — и мы ели из одного котла, как в старые добрые времена, когда не было ни города, ни стен, ни офицерских чинов, а были только люди, которые верили друг в друга.

Солдаты были радостны — не той шумной, пьяной радостью, которая бывает после победы, а тихой, спокойной уверенностью людей, которые пережили ад и знают, что худшее позади. Они шутили, вспоминали бои, рассказывали байки о том, как американцы бежали от индейцев Токеаха, как пароходы таранили фрегаты, как генерал Конуэл, засоленный в бочке, отправился в Вашингтон с курьером.

— А что теперь будет? — спросил молодой солдат, тот самый, которого я вытащил из пропасти. Он уже оправился от испуга, сидел с кружкой в руке и смотрел на меня с надеждой. — Война кончилась?

— Кончилась, — ответил я. — Американцы больше не сунутся. У них нет сил, нет желания, нет генералов, которые бы повели их на нас.

— А если всё же сунутся? — спросил другой, постарше, с сединой в усах.

— Тогда мы их встретим, — сказал я. — Как встретили в прошлый раз. Только теперь у нас есть крепости, пушки, дороги. И пленные, которые работают на нас. Они подумают дважды, прежде чем начать новую войну.

Солдаты закивали, поднимая кружки.

— За мир! — сказал кто-то.

— За мир! — подхватили остальные.

Я пил вместе с ними, и вино, кислое, тёплое, пахнущее дымом, согревало изнутри. Сидя у костра, глядя на звёзды, которые зажигались одна за другой над гребнем гор, я думал о том, что победа над американцами была чудом. Мы выиграли не потому, что были сильнее — мы были слабее в разы. Мы выиграли потому, что верили, потому что не отступали, потому что удача повернулась к нам лицом в самый последний момент. Мормоны, отравившие еду, Токеах, приведший подкрепление, Финн, выведавший планы врага, Луков, поднявший людей в атаку, когда сил уже не было, — всё это сложилось в одну цепочку, которая привела к победе.

Но в другой раз чуда может не случиться.

Я смотрел на огонь, и в голове крутились мысли о переговорах, о Джексоне, который должен был приехать через три месяца, о пленных, которые работали на полях и стройках, о городе, который медленно, но верно становился столицей новой русской Калифорнии. Если договор будет подписан, если американцы признают нашу землю, мы получим пятьдесят лет мира. Пятьдесят лет, чтобы построить то, что не разрушат. Пятьдесят лет, чтобы вырастить детей, которые не будут знать войны. Пятьдесят лет, чтобы стать сильными настолько, что никто больше не посмеет на нас напасть.

А если договора не будет — если Джексон не приедет, если американцы решат, что потерянные битвы — это не повод для мира, — тогда нам придётся воевать снова. И следующая война будет ещё страшнее. Они приведут больше солдат, больше пушек, больше кораблей. Они не повторят ошибок. И тогда чудо может не повториться.

— Павел Олегович, — сказал Финн, садясь рядом. — О чём задумались?

— О мире, — ответил я. — О том, сколько мы сможем построить, если он наступит.

— А если не наступит?

— Тогда будем воевать. Но я надеюсь, что до этого не дойдёт.

Ирландец кивнул, закурил трубку, и мы долго сидели молча, глядя на огонь.

Солдаты вокруг нас тоже молчали, но молчание было не тяжёлым, а каким-то уютным, домашним. Кто-то уже спал, укрывшись шинелью, кто-то чистил ружьё, кто-то просто смотрел в небо, где разгорались звёзды. И в этом спокойствии, в этой тишине, нарушаемой только потрескиванием дров да редкими криками ночных птиц, я вдруг остро почувствовал, как сильно устал. Не физически — душевно. Годы войны, годы строительства, годы потерь — всё это легло на плечи тяжёлым грузом, и сейчас, здесь, на горном посту, среди простых солдат, я позволил себе на минуту забыть о том, что я правитель, и просто побыть человеком.

— А что, братцы, — сказал я, поднимая кружку, — выпьем за то, чтобы наши дети никогда не видели войны.

— За детей! — ответили солдаты.

Мы выпили, и кто-то затянул песню — старую, солдатскую, о том, как казаки возвращаются домой, о том, как ждут их жёны у ворот, о