Битва за битвой - Илья Городчиков

перо, которое он протянул, и начал читать. Пункт за пунктом. Граница по трём пикам. Мир на пятьдесят лет. Компенсация — миллион долларов золотом, выплачивается в течение двух лет равными долями. Обмен пленными — в течение тридцати дней после подписания. Амнистия для всех, кто участвовал в боевых действиях, за исключением военных преступников — их судят по законам той стороны, где они совершили преступления.

Всё было правильно. Всё было честно. Я не искал выгоды — я искал мира.

Я подписал. Джексон подписал следом. Перо скрипело по бумаге, и в этой тишине, нарушаемой только этим звуком, я вдруг почувствовал, как тяжесть, копившаяся месяцами, начинает спадать. Не всё — но большая часть.

— Поздравляю, господин Рыбин, — сказал Джексон, протягивая мне руку. — Вы получили то, что хотели.

— Мы оба получили то, что хотели, — ответил я, пожимая его руку.

Мы вышли из дома. Солнце садилось, окрашивая небо в багровые тона. На скалах, окружавших деревню, я заметил тени — Токеах и его охотники всё ещё были на позициях. Я поднял руку, давая знак: всё в порядке. Тени замерли, потом начали медленно отступать.

— Ваши люди? — спросил Джексон, проследив за моим взглядом.

— Мои люди, — ответил я. — Они следили, чтобы никто не испортил переговоры.

Он усмехнулся — на этот раз без горечи.

— Вы предусмотрительны.

— В своей прошлой жизни я был не так предусмотрителен, потому и погиб. Теперь я выжил, потому что был предусмотрителен.

Американец посмотрел на меня удивлённо, но ничего не сказал. Мы подошли к коновязям, где стояли наши лошади. Джексон, опираясь на трость, с трудом вскочил в седло — старые раны давали о себе знать. Я сел на своего коня, взял поводья.

— Передайте своим людям, — сказал я. — Пленные будут освобождены через три дня. Мы отправим их к вам с первым обозом. С оружием, без пороха.

— Я передам, — ответил он. — И вы передайте своим: война кончена.

Он развернул коня и, не оглядываясь, поехал к своим солдатам. Я смотрел ему вслед, и в голове крутились мысли: миллион долларов, пятьдесят лет мира, граница по трём пикам. Это была победа. Не та, о которой пишут в учебниках истории, — с флагами, оркестрами и криками «ура». Тихая, будничная победа, которая приходит, когда устаёшь воевать.

Я подозвал своего гонца.

— Скачи в город, — сказал я. — Передай Лукову: мир. Пленных освобождать партиями, без боеприпасов, но с оружием.

Гонец кивнул и ускакал. Я остался сидеть на коне, глядя на закат, и чувствовал, как ветер, холодный, горный, обдувает лицо. Где-то там, за пиками, лежала Америка — огромная, сильная, но теперь уже не враг. Теперь — сосед. Сосед, с которым нужно будет торговать, строить дороги, обмениваться товарами. Сосед, который, возможно, через пятьдесят лет захочет взять реванш. Но это будет уже не моя война. Моя — кончилась.

Я развернул коня и поехал к своим казакам, которые ждали у въезда в деревню. Они смотрели на меня, и в их глазах я видел вопрос.

— Всё, братцы, — сказал я. — Мир.

Они заулыбались, кто-то перекрестился, кто-то снял шапку и провёл рукой по волосам. Казаки, видавшие смерть, не привыкли к таким новостям. Мир для них был как неслыханная диковина.

— Домой, — сказал я. — Сегодня ночуем в горах, завтра — в город.

Мы выехали из деревни, когда солнце уже село и звёзды зажглись над гребнем. Дорога вниз была легче, и лошади шли бодрее, чувствуя близкий отдых. Я ехал впереди и думал о том, что завтра — новый день. День, когда начнётся мирная жизнь. Без выстрелов, без осад, без похорон. День, когда можно будет строить, не боясь, что построенное сожгут.

Американский гонец, отправленный Джексоном, догнал нас уже на спуске. Он передал пакет — подтверждение договора, подписанное президентом. Я взял, сунул за пазуху. Теперь это было официально. Две подписи. Два экземпляра. Мир.

Мы ехали всю ночь, и к утру, когда солнце только тронуло шпиль собора, въехали в город. У ворот нас встречали Луков, Рогов, Финн, Обручев — все, кто оставался. Они смотрели на меня, и я видел в их глазах нетерпение.

— Ну? — спросил Луков.

— Мир, — ответил я. — Подписали.

Он выдохнул, и я впервые за много месяцев увидел, как его лицо разгладилось, как ушли морщины, которые, казалось, вросли в кожу.

— Слава Богу, — сказал он.

— Не Богу. Нам.

Глава 22

Я стоял на холме за восточными воротами Русской Гавани и смотрел на город, который вырос из пепла и крови в процветающую столицу русской Калифорнии. Сорок седьмой год девятнадцатого века клонился к закату, и солнце, багровое, тяжёлое, опускалось за океан, окрашивая шпили соборов, крыши домов, мачты кораблей в порту в цвета меди и золота.

Семьдесят тысяч человек. Я помнил те времена, когда здесь было семьсот, когда каждый ствол был на счету. Теперь по улицам бегали дети, которые никогда не видели войны. Они родились здесь, в Калифорнии, и для них Россия была далёкой сказкой, страной, где идёт снег и живёт царь, которого они никогда не увидят. Их домом была Русская Гавань. Их землёй — побережье от Крепости Росс на севере до границы с Мексикой на юге.

Я спустился с холма и пошёл в город. Не как правитель — как немолодой уже человек, который хочет ещё раз пройти по улицам, которые помнит с тех пор, как они были грязными тропами между бараками и землянками. Теперь здесь были мостовые, вымощенные камнем, фонари на перекрёстках, лавки с товарами из Китая, Индии, Европы. Экипажи катили по улицам, и купцы в цилиндрах раскланивались с дамами в пышных платьях. Город жил своей жизнью — шумной, деловой, мирной.

На площади перед Ратушей стоял памятник — не мне, слава богу, а павшим в войне с американцами. Гранитный обелиск с именами, выбитыми золотыми буквами. Луков и Рогов ушли и теперь были здесь, на обелиске.

Но были и те, кто остался. Я прошёл мимо, не останавливаясь. Не время для скорби.

Порт гудел. Пароходы «Пионер», «Елена», «Прогресс», «Победа» — все четыре, построенные на нашей верфи, — стояли у причалов, грузили пшеницу, лес, кожи, вино. Новый пароход «Калифорния», заложенный в прошлом году, уже возвышался на стапелях, и Обручев, который всё ещё не спал ночами, обещал спустить