Битва за битвой - Илья Городчиков

крестьянами — всем. С собой вы повезёте золото, у нас его достаточно. И серебро, которое взяли в лагере американцев. Пусть поймут, что даже в войне мы не забываем про обязанности.

— Хорошо. Вижу, что вы человек удивительного дела. Пусть это так и останется. Сделаю всё, чтобы в столице помогли вам всеми силами.

Глава 19

Через неделю после прибытия подкрепления я решил проверить окрестные сёла. Война нанесла им серьёзный урон — американцы жгли дома, угоняли скот, убивали тех, кто сопротивлялся. Нужно было оценить ущерб, распределить помощь, успокоить людей.

Я взял с собой Финна, Токеаха и десяток казаков. Мы выехали на рассвете, когда солнце только тронуло шпиль собора, и направились на юг, туда, где за лесами и холмами лежали русские деревни, основанные ещё в первые годы колонизации.

Дорога была разбитой, но проходимой. Копыта лошадей вязли в грязи, оставшейся после осенних дождей, и мы двигались медленно, останавливаясь у каждого ручья, чтобы напоить коней. Финн, ехавший рядом, курил трубку и молчал. Токеах, как всегда, ушёл вперёд, проверяя дорогу.

Первое село, Михайловка, встретило нас пепелищами. Американцы прошли здесь месяц назад, когда мы отступали к городу. Два десятка домов сгорели дотла, церковь стояла с пробитой крышей, колокол валялся на земле, расколотый. Люди жили в землянках, которые выкопали прямо в огородах. Увидев нас, они вышли на дорогу — женщины в чёрных платках, дети с испуганными глазами, старики, опирающиеся на палки.

— Павел Олегович, — сказал староста, кланяясь. — Выжили. Спасибо.

— Не меня благодарите, — ответил я, спрыгивая с коня. — Рассказывайте, что нужно.

Староста рассказал. Скот угнали, зерно сожгли, мужчин, которые пытались защитить деревню, убили. Остались женщины, дети, старики. Едят коренья, траву, то, что удаётся найти в лесу. Надеются только на город.

— Поможем, — сказал я. — Финн, запиши: лес на постройку, зерно до весны, инструменты. Поделимся ещё рыбой, благо той у нас сейчас достаточно.

Мы объехали ещё три деревни. Везде было одно и то же: сожжённые дома, убитые люди, отчаяние и надежда. Я обещал помощь, записывал, считал, прикидывал, хватит ли у нас ресурсов. Хватит, если экономить.

Возвращались мы через два дня. Усталые, грязные, но с чувством выполненного долга. Люди знали, что мы не бросили их, что поможем, что город выстоял и теперь помогает тем, кто был на передовой.

Когда мы въехали в город, уже смеркалось. У ворот нас встретил Луков. Лицо его было напряжённым, и я сразу понял: что-то случилось.

— Павел Олегович, — сказал он, отводя меня в сторону. — Пока вас не было, прибыл гость.

— Кто?

— Американский дипломат. Чарльз Харрисон. Говорит, что уполномочен президентом Джексоном вести переговоры. Ждёт вас уже вторые сутки.

Я остановился, чувствуя, как внутри закипает холодная, тягучая тревога. Дипломат. Переговоры. Это было то, чего я ждал и боялся одновременно. Ждал, потому что переговоры означали, что американцы признают наше существование. Боялся, потому что дипломатия — это игра, в которой можно проиграть больше, чем на поле боя.

— Где он? — спросил я.

— В Ратуше. Поселили в гостевых комнатах. Обращались вежливо, но под охраной.

— Что он говорит?

— Ничего. Ждёт вас. Говорит, что у него есть полномочия для переговоров об обмене пленными и о статусе колонии.

— О статусе? — переспросил я. — То есть они готовы обсуждать не только обмен, но и признание?

— Похоже на то.

Я смотрел на Лукова, и в голове крутились мысли. Если американцы готовы признать нашу колонию, это победа. Но за признание придётся платить. Чем? Пленными? Территорией? Торговыми уступками? Я не знал. Но знал одно: от того, как я проведу эти переговоры, зависит будущее Русской Гавани на десятилетия вперёд.

— Идём, — сказал я. — Пора познакомиться с гостем.

Чарльз Харрисон ждал меня в малой гостиной Ратуши. Я вошёл не сразу, задержавшись на пороге на несколько секунд, чтобы рассмотреть его без суеты, пока он меня не заметил. Дипломат сидел у окна, положив руки на колени, и смотрел на площадь, где под вечерним ветром раскачивались фонари. Ему было около пятидесяти, с проседью на висках, гладко выбритый, уверенный и удивительно спокойный. Со стороны он казался удивительно спокойным, без лишней суеты, выбивая дробь по колену. Нервничал, понимал, что играет на чужом поле, а правила уж больно часто изменяют победители.

Шагнул внутрь, и Харрисон тут же поднялся, плавно и без лишней суеты, но достаточно быстро, чтобы показать уважение. Он не протянул руку первым, выжидая. Я сделал шаг к столу, сел напротив, жестом приглашая его тоже сесть.

— Господин Харрисон, — сказал я, глядя прямо в глаза. — Вы здесь, чтобы говорить о мире. Я готов слушать.

Он кивнул, достал из внутреннего кармана сложенный лист, положил на стол, но не развернул. Бумага была плотной, с золотым обрезом — официальный документ, но не ультиматум, как в прошлый раз. Другое время, другие обстоятельства.

— Президент Джексон, — начал Харрисон, и голос его был ровным, с лёгкой хрипотцой человека, привыкшего говорить много и убедительно, — выражает сожаление в связи с излишним кровопролитием, произошедшим в Калифорнии. Он уполномочил меня предложить перемирие на условиях, которые учитывают интересы обеих сторон.

— Сожалеет? — переспросил я, и в голосе моём прозвучал холод. — Вы прислали армию, чтобы уничтожить нас. Вы повесили моих крестьян. Вы сожгли деревни. И теперь вы говорите о сожалении?

Харрисон побледнел, но не отвёл взгляд. Я видел, как он перебирает в голове аргументы, как ищет слова, которые не прозвучат ни оправданием, ни вызовом. Он был умён. Он понимал, что любая фальшь здесь будет стоить ему не просто сделки.

— Я не буду оправдывать действия нашей армии, — сказал он наконец. — Война есть война. Но сейчас речь идёт о будущем. И я здесь, чтобы предложить вам это будущее.

Я молчал, давая ему говорить. Он ждал, что я отвечу, но я держал паузу — долгую, давящую. В комнате было тихо, только дрова потрескивали в камине да за окном кричали чайки, кружившие над портом. Харрисон выдержал эту паузу, но я заметил, как напряглись его плечи, как побелели костяшки пальцев, сжимавших край стула. Он боялся. Не меня — того, что стояло за мной: трёх тысяч пленных, разбитой армии, мёртвого генерала, чьё тело мы отправили в Вашингтон в бочке с солью. Он не знал, на что мы способны,