Битва за битвой - Илья Городчиков

— Вы построили целую систему, — сказал Нелидов, когда я закончил. — Откуда вы знаете, как обращаться с пленными? В России такого нет.

— Я читал книги, — ответил я, и это было правдой, хотя книги эти ещё не были написаны. — И я думал о том, что будет, когда война кончится. Если мы покажем себя зверями, они запомнят это навсегда. Если покажем себя людьми, они расскажут дома, что русские не враги, а такие же люди. Это окупается больше, чем любая жестокость. И пусть жестокость запоминается в веках, а доброта — за десятилетие, но это десятилетие не станет для нас лишним.

Из лагеря мы пошли на поля. Они простирались к югу от города, за рекой, где раньше были болота и кустарник. Теперь там, на осушенной и расчищенной земле, работали сотни пленных. Они копали канавы, ворочали камни, таскали землю в тачках. Рядом, под присмотром солдат с ружьями, шла разметка будущих грядок. На склоне холма уже чернели свежевспаханные полосы — там, где земля была пригодна для озимых.

— Это будут поля, — сказал я. — Пшеница, рожь, ячмень, овощи. Мы расширяем пахотные земли, чтобы не зависеть от поставок из Китая и Мексики. Пленные работают здесь от рассвета до заката. К весне у нас будет достаточно еды, чтобы прокормить не только город, но и продавать излишки.

— Они не бунтуют? — спросил Нелидов.

— Пытались в первые дни. Потом поняли, что бунт — это карцер и голод, а работа — это дополнительная порция и право на прогулку. Человек — умное животное, капитан. Он быстро учится на своей выгоде. К тому же добрым словом и фузеей нам удалось им втолдычить, что в гневе мы опасны, а в доброте милы.

Нелидов замолчал, и я видел, как он переосмысливает всё, что видел. Он приехал спасать осаждённую колонию, а нашёл процветающий город, который не только выстоял, но и использовал победу для укрепления своей экономики. Я видел в его глазах уважение — не лесть, не подобострастие, а настоящее уважение человека, который понимает, что перед ним не просто везунчик, а системный мыслитель.

Вернувшись в Ратушу, я пригласил капитана к обеду. Елена накрыла стол в малой столовой, и мы ели суп из свежей рыбы, кашу с мясом, пироги с ягодами, запивая всё это компотом из сушёных фруктов. Нелидов ел жадно, с аппетитом человека, который долго питался в море солониной и сухарями.

— Хорошо у вас, — сказал он, отодвигая тарелку. — Не ожидал.

— А что вы ожидали? — спросил я.

— Разрухи, голода, болезней, — честно ответил он. — В Петербурге говорили, что колония на грани гибели. Что американцы блокируют порт, что запасы на исходе, что люди умирают от цинги. Я готовился к худшему.

— Худшее было, — сказал я. — Месяц назад. Мы сидели на голодном пайке, порох кончился, пули лили из свинца, снятого с крыш. Американцы штурмовали стены каждый день. Мы теряли людей, но держались. Потом удача повернулась к нам лицом.

— Удача, — усмехнулся Нелидов. — Я бы сказал, господин Рыбин, что вы сами куёте свою удачу.

Я не стал спорить.

После обеда мы вышли на крыльцо. Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в багровые тона. Внизу, на площади, уже зажглись огни. Люди возвращались с работы, дети играли в салки, женщины несли корзины с рынка. Обычная жизнь, которая ещё месяц назад казалась невозможной.

— Ваши люди, — сказал Нелидов, глядя на площадь. — Они выглядят счастливыми.

— Они выжили, — ответил я. — Это уже счастье. А остальное приложится.

Мы стояли молча, и я думал о том, что помощь из России пришла слишком поздно, чтобы изменить ход войны, но вовремя, чтобы помочь нам удержать победу. Триста солдат — это не три тысячи, но это триста пар рук, которые можно использовать для охраны пленных, для патрулирования границ, для строительства новых укреплений. Три корабля — это возможность возобновить торговлю с Аляской, привезти товары, которые мы не могли получить из-за блокады. Это был шанс, и я намеревался использовать его по максимуму.

На следующее утро я собрал совет. Луков, Рогов, Обручев, Финн, Токеах, Ван Линь, Бригам Янг — все, кто помогал мне управлять колонией. Нелидов, приглашённый как представитель метрополии, сидел в углу, слушал, не перебивая.

— Капитан Нелидов привёз подкрепление, — сказал я. — Триста солдат, три корабля, порох, свинец, семена, инструменты. Это то, что нам нужно для дальнейшего укрепления колонии. Но этого недостаточно, чтобы чувствовать себя в безопасности. Американцы не успокоятся. Они вернутся. Может быть, через год, может быть, через два. Мы должны быть готовы.

— Что ты предлагаешь? — спросил Луков.

— Во-первых, расширить пахотные земли. Мы уже начали, но нужно больше. Пленные будут работать, пока не кончится сезон. К весне у нас должно быть достаточно зерна, чтобы прокормить всех без внешних поставок. Во-вторых, укрепить оборону. Построить новые форты на восточных холмах, установить дополнительные батареи на побережье. Чую, после подписания договора к нам пойдут новые сотни и сотни пленных.

— А что делать с пленными? — спросил Рогов. — Три тысячи человек — это три тысячи ртов, которые нужно кормить. Если мы их не используем, они станут обузой.

— Мы их используем, — ответил я. — Работа на полях, на стройках, на верфи. Те, кто хорошо работает, получают привилегии. Те, кто саботирует, — наказание. Система работает, и мы её сохраним.

— А если американцы потребуют их вернуть? — спросил Нелидов.

— Тогда мы будем торговаться, — ответил я. — Каждый пленный — это актив. За каждого можно получить выкуп. Мы не отдадим их за «спасибо». Не мой это выход.

Совет закончился, когда солнце поднялось над шпилем собора. Я отпустил всех, кроме Нелидова.

— Капитан, — сказал я, — у меня к вам просьба.

— Слушаю.

— Вы видели, что здесь происходит. Вы видели пленных, поля, лагерь. Вы видели, как мы используем американцев для восстановления того, что они разрушили. Когда вы вернётесь в Петербург — а вы вернётесь, рано или поздно, — расскажите императору правду. Не то, что колония на грани гибели, а то, что она выстояла и готова развиваться. Нам нужна поддержка. Не солдатами — инвестициями, торговыми соглашениями, дипломатическим признанием, мастеровыми,