Битва за битвой - Илья Городчиков

— Думаешь, сработает?

— Должно, — ответил я. — А если нет — будем воевать дальше.

— А если они согласятся?

— Тогда будем торговать. И строить. И жить. Как и хотели изначально.

Он кивнул, закурил трубку, и мы стояли так долго, глядя на восток, где за горами, за лесами, за реками лежала чужая земля. И где-то там, в Вашингтоне, человек, который хотел уничтожить наш город, читал наши письма — одно смешное, другое страшное.

Я улыбнулся. Впервые за долгое время, не вымученно, не через силу, а по-настоящему. Война кончилась. Но битва за мир только начиналась.

Глава 18

Месяц, прошедший после отправки посыльного капитана с посылкой засоленного генерала и двумя политическими письмами в Вашингтон, выдался на удивление спокойным. Дожди кончились, тучи разогнало ветром с океана, и над Русской Гаванью установилась та удивительная погода, когда небо кажется вымытым до синевы, а воздух, прозрачный и холодный, звенит как натянутая струна. Я пользовался каждой минутой этого затишья, чтобы навести порядок в делах, которые запустил за время осады.

Город медленно приходил в себя. Лавки открылись, верфь заработала в две смены, рынок наполнился товарами — небогатыми, но достаточными, чтобы люди не голодали. Рыбаки снова выходили в море, и свежая рыба, которой мы не видели больше месяца, появилась на столах. Дети, отвыкшие от улиц, бегали по площади, играли в казаков и американцев, и их крики, звонкие, беззаботные, были лучшей музыкой, какую я слышал за долгое время.

Пленные американцы работали. Это была идея, которая пришла мне ещё в первые дни осады, когда стало ясно, что три тысячи человек — это не только проблема, но и ресурс. Я не собирался кормить их даром. Рогов, которому я поручил организацию трудового лагеря, сначала отнёсся к затее скептически, но быстро оценил выгоду.

Бараки для пленных построили они же сами — из леса, который валили в предгорьях, из досок, которые пилили на верфи. Ровными рядами, в южной части города, за стеной, которую мы укрепили на случай бунта. Сто бараков, каждый на тридцать человек, с нарами, печкой и уборной во дворе. Вокруг — забор из заострённых кольев и вышки с часовыми. Кормили их два раза в день — кашей, хлебом, иногда рыбой. Не роскошь, но голодными не ходили. Всё же не хотелось мне показывать себя как англичане в войне с бурами, как начальник немецкого концлагеря, а уж тем более как японские империалисты.

Работали пленники от рассвета до заката. Строили дороги, не только железные, но и обычные гравийные, многие сотни вёрст которых нужны были по всей колонии. Восстанавливали мосты, которые были взорваны во время боевых действий или же путём тотальной партизанщины индейцев. Они рубили деревья и копали уголь. Рыли канавы для осушения болот, и на плечи их вовсе легли самые тяжёлые задачи, которые только удавалось придумать.

Я ввёл систему, которую подсмотрел в книгах по истории двадцатого века, но адаптировал под наши реалии. Каждый пленный получал паёк и кров. За хорошую работу — дополнительную порцию или право на прогулку за пределы лагеря под конвоем. За саботаж или неповиновение — карцер и урезанный паёк. За попытку побега — каторжные работы в каменоломнях без права на отдых. Система работала. За месяц не было ни одного серьёзного инцидента. Пленные, большинство из которых были простыми фермерами и рабочими, призванными под ружьё, быстро поняли, что сопротивляться бессмысленно, а работать выгодно. Всё же как ни посмотри, но на войну мобилизовали не южан, которые во многом знали, как воевать, а самых простых переселенцев, среди которых оказалось удивительно много ирландцев, с которыми часто говорил Финн. Причём слова его работали удивительно хорошо, и несколько человек решили твёрдо, что по освобождению вернутся на эту землю не как воины, а как мирные переселенцы.

Луков, наблюдавший за этой системой скептически, в конце первой недели признал:

— Умно. Они строят то, что разрушили. И мы экономим свои силы.

— Не только, — ответил я. — Они видят, что мы не звери. Что с ними обращаются по закону, а не как с дикими зверями. Когда они вернутся домой — а они вернутся, рано или поздно, — они расскажут, что русские не убивают пленных, не морят голодом, не пытают. Это лучшая пропаганда, чем любые листовки.

Мормоны, те, что остались верны нам, получили отдельный участок земли к юго-востоку от города, у самой реки. Бригам Янг, чей план с отравлением американской еды решил исход кампании, стал в городе настоящим героем. Люди, которые ещё месяц назад косились на его людей, теперь кланялись при встрече, крестились и благодарили. Я выделил мормонам лес на постройку домов, дал инструменты, обещал помочь с семенами весной. Бригам, высокий, сухой старик с горящими глазами, пришёл ко мне в кабинет через неделю после победы и сказал просто:

— Мы заплатили свой долг, господин Рыбин. Теперь мы остаёмся. Навсегда.

— Я и не сомневался, — ответил я. — Добро пожаловать домой.

Он пожал мою руку — крепко, по-мужски, и ушёл. Признаться честно, я раньше нет-нет да подозревал их, а теперь… Теперь согласился, что их принятие оказалось удивительно хорошей инвестицией, каких мало бывает.

Жизнь налаживалась. Но где-то в глубине, под этим слоем благополучия, жило беспокойство. Оно приходило по ночам, когда я просыпался от тишины и лежал, глядя в потолок, прислушиваясь к дыханию спящей Елены. Оно возвращалось утром, когда я смотрел на восток, туда, где за горами лежала Америка. Мы разбили их армию, убили генерала, взяли в плен тысячи солдат. Но война на этом не кончилась. Она просто перешла в другую фазу. Фазу, в которой решали не пушки, а перья, договоры и дипломатия.

Я ждал ответа из Вашингтона. Капитан Олдридж должен был доставить письма за два месяца, если повезёт с погодой и дорогами. За это время американцы могли прислать новую армию, а могли начать переговоры. Я готовился к худшему, но надеялся на лучшее.

Три корабля появились на горизонте на рассвете. Я стоял на стене, сжимая в пальцах подзорную трубу, и смотрел, как они медленно, словно нехотя, выбираются из утренней дымки, что клубилась над водой. Три шхуны с русскими флагами на грот-мачтах, с пушками, выставленными по бортам. Они шли со стороны Аляски — это было понятно по курсу, по оснастке, по той уверенной, неторопливой манере, с какой они входили в бухту.

Рядом на стене стоял