Битва за битвой - Илья Городчиков

меня: «Штабс-капитан Луков, ветеран войны с Наполеоном, передаёт привет. Он говорит, что французы дрались лучше, чем ваши оборванцы. И те хотя бы не боялись мыла и воды, а от ваших солдат за версту несёт трусостью и дешёвым виски».

— Ой, не могу, — простонал Обручев, хватаясь за живот. — Добавь ещё: «Пушки ваши мы переплавим на колокола для нашей церкви. Каждый раз, когда они зазвонят, мы будем помнить, как вы от них убегали».

Финн выпустил колечко дыма и изрёк:

— А вот это обязательно: «Вы писали в своей доктрине, что европейские державы не имеют права вмешиваться в дела Америки. Мы согласны. Поэтому мы не вмешиваемся — мы просто остаёмся здесь, потому что эта земля наша по праву труда и крови. А если вы сунетесь ещё раз, мы не станем писать письма — мы пришлём вам следующих генералов в таком же виде, как и этого».

— Жестоко, — сказал Луков, но в голосе его прозвучало удовлетворение.

— А чего с ними церемониться? — ответил Финн. — Они пришли к нам с саблями, мы их встретили свинцом. Теперь пусть знают, что русский ирландцу не уступит в злом языке.

Я писал, и перо скрипело по бумаге, а строки ложились одна другой хлеще. В какой-то момент Рогов предложил написать целую строфу про то, как американские солдаты молили о пощаде, обещая больше никогда не брать в руки оружие. Финн тут же перевёл это в стихотворную форму, и Обручев, хлопая себя по коленям, затянул что-то похожее на частушку.

— «А у нашего крылечка встали янки в кучку, / Увезём мы их в тележке, как баранов в штучку. / Будет Джексон знать, дурак, что казацкая шашка / Лучше всяких их бумажек, / А солёный генерал — лучший для посла презент, / Передай, Эндрю, привет!»

Луков вытирал слёзы, Токеах, не понимая ни слова, улыбался, глядя на общее веселье. Я дописывал последние строки и чувствовал, как хмель от этого абсурдного, почти карнавального действа поднимает настроение выше крыш.

— Ну что, — спросил я, откладывая перо, — зачитаю вслух?

— Давай! — заорали все хором.

Я откашлялся и начал читать. Письмо получилось длинным, на два листа, с обращениями то на «ты», то на «вы», с перескакиванием с грубости на издевательскую вежливость и обратно.

'Эндрю Джексону, президенту Соединённых Штатов, который сидит в своём Вашингтоне и воображает себя царём и богом.

Ты, Эндрю, видно, плохо учил географию, если решил, что Калифорния — это твоя задница, на которой можно сидеть. Земля эта русская, политая нашей кровью и потом, и мы её не отдадим ни тебе, ни твоим генералам-хвастунам.

Твоя доктрина Монро стоит ровно столько, сколько вонючая шкура дохлого скунса. Мы её читали и смеялись. Если Америка для американцев, то Калифорния — для русских, индейцев, китайцев и всех, кто умеет работать, а не только размахивать флагом и требовать чужое.

Твои генералы — хвастуны и трусы. Один сбежал, оставив армию, другого мы поймали в лесу, когда он пытался спрятаться в кустах, как заяц. А третьего мы даже не заметили, потому что он, наверное, спрятался в юбку к своей мамочке.

Мы их всех разбили. В поле, в горах, на море. Твоя эскадра ушла поджав хвост, а два фрегата мы отправили кормить рыбу. Если не веришь — спроси у Нептуна, он подтвердит.

Индейцы смеются над вашими солдатами. Они говорят, что белые люди не умеют ни воевать, ни ходить по горам. Даже наши женщины стреляют лучше. А ваши офицеры при первых выстрелах бегут быстрее, чем койоты от лесного пожара. Штабс-капитан Луков, ветеран войны с Наполеоном, передаёт привет. Он говорит, что французы дрались лучше, чем ваши оборванцы. И те хотя бы не боялись мыла и воды, а от ваших солдат за версту несёт трусостью и дешёвым виски.

Пушки ваши мы переплавим на колокола для нашей церкви. Каждый раз, когда они зазвонят, мы будем помнить, как вы от них убегали. А ваши знамёна мы сожгли вчера в костре. Пепел развеяли над портом, чтобы ветер унёс его в твою сторону — может, хоть так до тебя дойдёт, что ты проиграл.

Вы писали в своей доктрине, что европейские державы не имеют права вмешиваться в дела Америки. Мы согласны. Поэтому мы не вмешиваемся — мы просто остаёмся здесь, потому что эта земля наша по праву труда и крови. А если вы сунетесь ещё раз, мы не станем писать письма — мы пришлём вам следующих генералов в таком же виде, как и этого.

Передай привет своей мамочке. Надеюсь, она не слишком огорчится, когда узнает, какой у неё вырос глупый сын. И скажи ей, что русские желают ей здоровья — она не виновата, что родила такого недоумка.

p.s. Мы тут сочинили для тебя частушку. Запомни её и пой, когда станет грустно: «А у нашего крылечка встали янки в кучку, / Увезём мы их в тележке, как баранов в штучку. / Будет Джексон знать, дурак, что казацкая шашка / Лучше всяких их бумажек, / А солёный генерал — лучший для посла презент, / Передай, Эндрю, привет!»

С наилучшими пожеланиями от всех, кого ты хотел завоевать, но кто остался стоять.

Павел Рыбин, правитель Русской Гавани, и вся наша дружная компания'.

Когда я дочитал последнюю строчку, в комнате стоял такой хохот, что, наверное, было слышно на другом конце города. Луков утирал слёзы, Рогов схватился за сердце, Обручев сполз со стула и сидел на полу, вытирая лицо рукавом. Даже Токеах, которому Финн переводил через слово, улыбался во весь рот — редкостное зрелище.

— Хорошо, — сказал я, когда смех затих. — Но это — для души. А теперь напишем другое. Серьёзное.

Я взял новый лист бумаги — чистый, белый, без единого пятнышка. Лицо моё стало серьёзным, и остальные, почувствовав перемену, замолчали. Рогов сел на стул, Луков опёрся на костыль, Финн затушил трубку.

«Ваше Превосходительство, господин президент, — начал я писать ровным, чётким почерком. — После разгрома армии Соединённых Штатов под Русской Гаванью и пленения её командующего генерала Конуэла (ныне покойного) в моих руках оказалось три тысячи сто двадцать семь американских солдат и офицеров. Среди них — семь полковников, девятнадцать майоров, тридцать два капитана и сорок один лейтенант. Все они находятся в добром здравии, сыты и содержатся в соответствии с законами войны».

Я поднял голову, обвёл взглядом своих людей. Они