Битва за битвой - Илья Городчиков

плясал до изнеможения, пока ноги не начали подкашиваться. Потом рухнул на бревно, выставленное вместо скамьи, и рядом со мной тут же сели двое — старый индеец в накидке из перьев и молодой китаец, который помогал Обручеву на верфи. Они молча протянули мне по куску хлеба с солью, и я отломил по кусочку, отдал им, съел сам.

— Мы выстояли, — сказал я, и в голосе моём не было торжества — только тихая, усталая радость. — Мы выстояли, братцы.

— Выстояли, — ответил старый индеец, и в его глазах, подёрнутых дымом, я увидел то, что видел только у самых мудрых вождей, — спокойствие.

Праздник не затихал до самого утра. Я сидел среди простых людей — крестьян, рыбаков, кузнецов, — и никто не смотрел на меня как на начальника. Я был свой. Такой же, как они. Я пил с ними вино, ел чёрствый хлеб, слушал бесхитростные песни и смотрел, как огонь пожирает последние угли. И впервые за долгие месяцы меня отпустило. Тяжесть, давившая на плечи, растаяла, как утренний туман над бухтой.

Когда на востоке занялась заря — бледная, золотистая, обещающая сухой и ясный день, — я поднялся и пошёл к дому. Елена, наверное, уже заждалась. Но на полпути я обернулся. Площадь была пуста, только дым от догоревших костров стлался над землёй, да редкие фигуры людей, уснувших прямо на траве, укрывшись шинелями. Город спал. Спал мирным, глубоким сном.

Глава 17

Утро после праздника встало над Русской Гаванью хмурое, но спокойное. Осенний дождь наконец прекратился, и низкие тучи, ползшие с океана, разорвались, открыв клочки бледного неба. Площадь перед Ратушей была усеяна пеплом от догоревших костров, пустыми бочонками, обрывками одежды и спящими телами. Кто-то укрылся шинелью, кто-то так и заснул прямо на сырой земле, прижимая к себе пустую кружку. Гармонист храпел, привалившись к стене собора, а рядом с ним, свернувшись калачиком, спала молодая казачка в разодранном платье.

Я прошёл сквозь этот лагерь победителей, перешагивая через ноги, через руки, через тихие стоны похмелья. Голова гудела — вино, выпитое за ночь, давало о себе знать, но внутри, где-то глубоко, жило странное, почти забытое чувство лёгкости. Мы выиграли. Война кончилась. Генерал лежал в подвале Ратуши, присыпанный солью в бочке из-под солонины, — Финн нашёл идею, и я согласился. Пусть отправляется в Вашингтон в лучшем виде.

В Ратуше было тихо. Луков, опираясь на костыль, сидел в моём кабинете и дремал, уронив голову на грудь. Рядом с ним, на полу, раскинулся Рогов — полковник, перебравший вина больше всех, спал богатырским сном, прижимая к себе пустую бутылку из-под рома. Обручев, в чёрной от угля робе, но с лицом, раскрасневшимся от выпитого, сидел за столом и пытался что-то чертить, но карандаш выпадал из пальцев. Финн, пришедший, наверное, последним, устроился в углу на старом тюфяке и курил трубку, пуская дым в потолок. Токеах сидел у окна, глядя на восток, и лицо его было спокойно, как у человека, который знает, что его дело сделано.

— Поднимайтесь, — сказал я, входя. — Дело есть.

Луков открыл глаза, моргнул, пытаясь сфокусировать взгляд. Рогов заворочался, выронил бутылку, выругался сквозь зубы. Обручев уронил карандаш, чертыхнулся и полез под стол.

— Какое дело? — проворчал Луков. — Только ночь прошла.

— Американцы не спят. Мы тоже не будем. Нужно отправить письмо в Вашингтон.

Финн усмехнулся, выпустил клуб дыма.

— Письмо? Президенту Джексону? Ты хочешь вежливо попросить его больше не присылать армии?

— Не вежливо, — ответил я, подходя к столу и разворачивая лист бумаги. — Так, чтобы запомнил.

Рогов сел, потёр лицо ладонями. Глаза его были красными, но в них уже загорался интерес.

— Что ты задумал?

— А помните, как казаки писали письмо турецкому султану? — спросил я, и в комнате повисла тишина, а потом Финн хрюкнул, Луков усмехнулся, а Рогов расхохотался.

— Ты хочешь… — начал Обручев, вылезая из-под стола с карандашом в руке.

— Хочу, — перебил я. — Пусть знают, что русские не только воевать умеют, но и шутить. А заодно — что мы их всерьёз не воспринимаем. Это хуже любой угрозы.

Луков крякнул, поднялся, опираясь на костыль, подошёл к столу.

— Садись, Павел Олегович. Пиши. А мы подскажем.

Я сел, взял перо, обмакнул в чернила. В комнате запахло вином, табаком и ещё чем-то — той особой атмосферой, когда люди, прошедшие через смерть, позволяют себе смеяться. Финн подался вперёд, глаза его блестели.

— Начинай с обращения. «Эндрю Джексону, президенту Соединённых Штатов…» — он запнулся, усмехнулся, — «…а дальше — который сидит в своём Вашингтоне и думает, что ему всё позволено».

Я написал. Рогов, стоявший за моей спиной, прочитал и захохотал.

— Добавь: «Ты, Эндрю, видно, плохо учил географию, если решил, что Калифорния — это твоя задница, на которой можно сидеть».

— Грубо, — заметил Луков, но в голосе его не было осуждения.

— Зато в точку, — ответил Финн.

Я писал, и строки ложились на бумагу одна другой краше. Обручев, который обычно был молчалив и серьёзен, вдруг выдал:

— Напиши: «Твои генералы — хвастуны и трусы. Один сбежал, оставив армию, другого мы поймали в лесу, когда он пытался спрятаться в кустах, как заяц. А третьего мы даже не заметили, потому что он, наверное, спрятался в юбку к своей мамочке».

— А где третий? — спросил Луков.

— А не было третьего! — захохотал Обручев. — Вот в том и дело!

Финн, раскуривая потухшую трубку, добавил:

— Напиши ещё: «Твоя доктрина Монро стоит ровно столько, сколько вонючая шкура дохлого скунса. Мы её читали и смеялись. Если Америка для американцев, то Калифорния — для русских, индейцев, китайцев и всех, кто умеет работать, а не только размахивать флагом».

— Хорошо, — сказал я, записывая. — Ещё?

Токеах, до сих пор молчавший, поднял голову и произнёс на своём ломаном русском:

— Добавь: «Индейцы смеются над вашими солдатами. Они говорят, что белые люди не умеют ни воевать, ни ходить по горам. Даже наши женщины стреляют лучше. А ваши офицеры при первых выстрелах бегут быстрее, чем койоты от лесного пожара».

— Передай, что мы им подарим пару томагавков, — добавил Рогов. — Пусть учатся рубить дрова, а не махать саблями.

Луков, который сначала держался серьёзно, не выдержал и усмехнулся.

— А напиши-ка, Павел Олегович, от