Битва за битвой - Илья Городчиков

Короткая, молчаливая схватка. Ножи против ружей, тишина против криков. Пятеро часовых упали, даже не успев выстрелить. Я махнул рукой, и казаки, бесшумно, как тени, рассыпались по деревне.

Изнутри доносились крики. Не боевые — крики боли, страха, мольбы. Я побежал на них, не чуя ног, и когда выскочил на площадь, увидел.

Генерал Конуэл стоял посреди деревни, окружённый своими солдатами. Человек пятнадцать, с ружьями наготове. Перед ними — на коленях, со связанными за спиной руками, — сидели крестьяне. Старики, женщины, дети. Человек тридцать, не меньше. У ног генерала лежало тело повешенного — мужчина в крестьянской одежде, с лицом, почерневшим от удушья. Ещё один висел на перекладине ворот.

— Вешать их всех! — кричал генерал, размахивая саблей. — Вешать, пока не скажут, кто подсыпал яд!

Я выстрелил. Пуля просвистела над головой генерала, впившись в стену дома за его спиной. Солдаты обернулись, но было поздно. Казаки, выскочившие из-за домов, ударили с флангов. Короткие, хлёсткие залпы — и половина американцев упала, даже не успев вскинуть оружие.

— К бою! — заорал генерал, но его люди, застигнутые врасплох, заметались.

Я бежал прямо на него, выхватив саблю. Рядом — Финн, с двумя пистолетами в руках, стреляющий без остановки. Казаки, спешившись, рубились в рукопашную, и крики умирающих смешивались с плачем детей.

Генерал, увидев меня, рванулся в сторону, пытаясь укрыться за повозкой, но я настиг его у коновязи. Сабля взметнулась в воздухе, и он, не успев подставить клинок, упал на землю, оглушённый ударом плашмя.

— Взять! — крикнул я, и двое казаков, налетев, скрутили ему руки.

Бой кончился через пять минут. Американцы, оставшиеся в живых, бросили оружие и подняли руки. Их было семеро — остальные лежали на земле, в лужах крови, смешанной с грязью. Крестьяне, освобождённые от верёвок, плакали, обнимали детей, благодарили Бога.

Я подошёл к генералу. Он сидел на земле, связанный, с разбитой губой, и смотрел на меня с ненавистью.

— Вы проиграли, — сказал я по-английски. — Ваша армия взята в плен. Ваш лагерь горит. Ваши знамёна будут брошены в костёр.

Он молчал. Только сплюнул кровь и отвернулся.

— Уведите, — приказал я.

Мы вернулись в город к вечеру. Пленных вели за конями, связанных в длинную вереницу. Две тысячи человек. Почти вся американская армия, которая пришла уничтожить нас, теперь шла пешком, опустив головы, под конвоем наших солдат. Генерал Конуэл, притороченный к седлу, как мешок с мукой, не поднимал глаз.

У ворот нас встречали криками. Люди высыпали на улицы, махали руками, плакали, смеялись. Женщины бросали цветы под ноги коней, дети бежали рядом, хлопая в ладоши. Я ехал впереди, и голова кружилась от усталости и счастья.

Рогов, оставленный за старшего, встретил меня у Ратуши.

— Лагерь взят, — доложил он. — Пушки, обозы, знамёна — всё наше. Пленных — тысяча девятьсот сорок три человека. Потери наши — тридцать семь убитых, шестьдесят два раненых.

— А американцы?

— Больше тысячи убитых. Остальные разбежались.

Я кивнул. Сто человек из четырёхсот. Много. Но мы сделали это. Мы разбили их.

К вечеру, когда стемнело, я приказал разжечь костёр перед восточными воротами. Огромный костёр, в котором должны были сгореть знамёна американской армии. Люди собрались на площади — все, кто был в городе, все, кто выжил, все, кто верил в победу.

Я стоял у костра, держа в руках звёздно-полосатое знамя, снятое со штаба генерала. Толпа затихла, глядя на меня.

— Жители Русской Гавани! — крикнул я, и голос мой прозвучал глухо в морозном воздухе. — Сегодня мы кончили войну. Американцы, пришедшие уничтожить нас, разбиты. Их армия взята в плен. Их генерал в наших руках. Их знамёна будут гореть в этом костре, как горит наша вера, наша надежда, наша любовь к этой земле.

Я бросил знамя в огонь. Оно вспыхнуло, осветив площадь багровым светом. Толпа заревела, закричала, заплакала. Люди обнимались, целовались, танцевали вокруг костра. Казаки палили из ружей в воздух, индейцы били в бубны, солдаты пели песни, которые пели ещё их деды.

Я стоял у костра, глядя на огонь, и чувствовал, как напряжение, копившееся месяцами, отпускает. Не всё, но большая часть.

Елена подошла, взяла меня за руку.

— Это конец? — спросила она.

— Это конец, — ответил я. — Мы победили.

Она прижалась ко мне, и я обнял её, чувствуя, как дрожит её тело. Рядом стоял Александр, держась за материнскую юбку, и смотрел на огонь большими, удивлёнными глазами.

Праздник продолжался далеко за полночь. Люди плясали, пели, пили вино, найденное в американских обозах. Кто-то уже спал прямо на земле, укутавшись в шинели. Кто-то молился в соборе, благодаря Бога за спасение. Я ходил между ними, говорил с каждым, кого встречал, и чувствовал, как сердце наполняется теплом.

Луков, опираясь на костыль, подошёл ко мне.

— Хороший день, — сказал он.

— Хороший, — ответил я.

— А что с генералом? — спросил он. — Где он?

— В подвале Ратуши. Под усиленной охраной. Завтра допросим.

Луков кивнул и, прихрамывая, пошёл к костру, где уже наливала вино в кружки молодая казачка.

Я остался стоять, глядя на огонь, на людей, на город, который мы спасли. И думал о том, что война кончена. Что завтра мы начнём новую жизнь. Что будем строить, пахать, растить детей. Что больше никогда не услышим свиста пуль над головой.

В этот момент я увидел Финна. Он бежал ко мне, расталкивая толпу, и лицо его было белым, как мел.

— Павел! — крикнул он, задыхаясь. — Генерал! Он сбежал!

Я замер.

— Как? — спросил я, и голос мой был чужим.

— Часовые… — Финн запнулся, пытаясь отдышаться. — Часовые мертвы. Кто-то помог ему бежать. Перерезал горло обоим. Подкоп? Не знаю. Но его нет.

Я смотрел на него, и слова его падали в тишину, как камни в стоячую воду. Генерал сбежал. Тот, кто командовал армией, пришедшей уничтожить нас, ушёл. И за ним — две тысячи пленных, которые ждали решения своей участи. И неизвестность, что он сделает дальше.

— Ищите, — сказал я, и голос мой был глухим. — Обыщите каждый дом, каждый подвал, каждый сарай. Он не мог уйти далеко.

Люди, услышав крики, бросились выполнять приказы. Кто-то хватал факелы, кто-то седлал коней, кто-то бежал к воротам, чтобы перекрыть выезды. Праздник кончился. Началась новая охота.

Я стоял у догорающего костра,