Битва за битвой - Илья Городчиков

Я смотрел на него, и в голове крутились мысли. Ему было за пятьдесят, но он был крепок, жилист, с руками, которые привыкли держать оружие. Я видел его в бою — он рубился умело, хладнокровно, с той жестокой эффективностью, которая даётся годами практики. Я был моложе, но моя рука всё ещё болела после раны, плечо ныло при каждом резком движении, и осенняя сырость пронизывала до костей, заставляя мышцы сводить.

— Согласен, — сказал я, и слово это вырвалось против воли.

Я спрыгнул с коня, выхватил шашку. Клинок блеснул в лунном свете, выхватывая из темноты стволы секвой, мокрые листья на земле, лицо генерала — спокойное, почти равнодушное. Он уже вытащил свою саблю — длинную, прямую, с эфесом, украшенным золотым орлом. Оружие офицера, прошедшего не одну войну.

Мы встали друг напротив друга на поляне, в десяти шагах. Луна зашла за облако, и темнота сгустилась, стала почти осязаемой. Где-то в лесу ухнула сова, и этот звук показался мне предвестием смерти.

— За мной и моими людьми — история, — сказал генерал, медленно поднимая саблю. — За тобой — горстка беглецов, которые забрались на чужую землю. Вы не удержите Калифорнию, Рыбин. Даже если убьёте меня, придут другие. Мы — как вода. Найдём любую щель.

— Посмотрим, — ответил я, сжимая рукоять шашки.

Он шагнул первым. Быстро, неожиданно быстро для своего возраста и усталости. Сабля свистнула в воздухе, и я едва успел подставить клинок. Удар пришёлся по гарде, и руку пронзила острая боль — рана на плече напомнила о себе. Я отшатнулся, пропуская следующий выпад, и едва не споткнулся о корень, торчащий из земли.

Генерал не давал мне опомниться. Его удары сыпались градом — сверху, снизу, сбоку, и каждый был рассчитан на то, чтобы пробить защиту, найти брешь, вонзить лезвие в тело. Я отступал, и ноги мои вязли в мокрой листве, и рука с каждым ударом немела, и я понимал, что долго не продержусь.

— Что, русский? — прорычал он, нанося очередной удар, от которого я едва увернулся. — Устал? Кончилась твоя удача?

Я молчал. Только рубился, только отбивался, только искал момент, чтобы перейти в атаку. Но момента не было. Он теснил меня к краю поляны, к деревьям, где негде было развернуться, где каждый шаг грозил тем, что я упрусь спиной в ствол и тогда — конец.

Схватка становилась всё грязнее. Мы уже не фехтовали — мы дрались. Я потерял шашку, когда генерал выбил её мощным ударом, и клинок улетел в темноту, звякнув о камень. Я откатился в сторону, нашарил на земле что-то твёрдое — сук, толстый, с острым концом, — и бросился на него с этим импровизированным оружием. Генерал рассмеялся, но смех его был хриплым, почти безумным.

Он рубанул саблей, и я едва успел подставить сук — дерево треснуло, но выдержало. Я ударил его концом в лицо, и он отшатнулся, вытирая разбитую губу. Кровь потекла по подбородку, смешиваясь с грязью.

— Хорошо, — прохрипел он. — Хорошо, русский. Ты дерёшься как зверь.

Он бросился на меня снова, и мы сцепились в рукопашной. Я ухватил его за руку, в которой была сабля, пытаясь вывернуть кисть, но он был сильнее. Он ударил меня головой в лицо, и я почувствовал, как хрустнул нос, как кровь хлынула на губы. Я ответил — коленом в пах, но он перехватил удар, и мы покатились по земле, по мокрым листьям, по грязи, задыхаясь, хрипя, царапая друг друга.

В какой-то момент он оказался сверху. Сабля выпала из его руки, но он нашарил на земле камень — тяжёлый, с острым краем, — и занёс его надо мной. Я увидел его лицо в лунном свете — перекошенное, звериное, с горящими глазами. Он собирался размозжить мне голову.

Я рванулся, вывернулся, и камень ударил в землю там, где только что был мой затылок. Грязь брызнула в лицо. Я откатился, нашаривая рукой что-то — камень, палку, пистолет.

Пистолет.

Он всё ещё был у меня за поясом. Я забыл о нём, увлёкшись схваткой, но теперь, когда смерть смотрела мне в глаза, я вспомнил. Генерал снова занёс камень, и я, не думая, не целясь, выхватил пистолет и нажал на спуск.

Вспышка озарила поляну. Грохот выстрела ударил по ушам, многократно усиленный лесной тишиной. Пуля вошла генералу в лоб, чуть выше правой брови. Его глаза расширились — в них мелькнуло удивление, неверие, обида. Камень выпал из разжатой руки, и он рухнул на меня, придавив своим телом.

Я лежал под ним, тяжело дыша, и смотрел в небо, где луна снова выглянула из-за туч. Кровь — его кровь — капала мне на лицо, смешиваясь с моей. Пистолет дымился в моей руке, и запах пороха смешивался с запахом прелых листьев, грязи и смерти.

Я сбросил с себя тело, встал на четвереньки, потом на ноги. Ноги дрожали, руки тряслись, из разбитого носа текла кровь. Я подошёл к генералу, перевернул его на спину. Глаза его были открыты, смотрели в небо, в луну, в осенние звёзды. На лице застыло выражение удивления — он не ожидал, что я нарушу правила. Не ожидал, что русский правитель, который сражался в первых рядах, который водил людей в штыковые атаки, который рисковал жизнью наравне с последним солдатом, выстрелит в лицо.

Я знал одно: в честном бою он убил бы меня. Не саблей — камнем, грязью, голыми руками. Он был сильнее, опытнее, хладнокровнее. Он был рождён для боя, жил им, дышал им. А я был правителем, строителем, человеком, который взял на себя ответственность за тысячи жизней. Я не имел права умирать здесь, в этой лесной глуши, от руки человека, который пришёл уничтожить всё, что я создал.

Я подхватил тело генерала под мышки, взвалил на круп своей лошади. Оно было тяжёлым, мёртвым, безвольным — и в этой тяжести было что-то унизительное, почти кощунственное. Но я не мог оставить его здесь. Мне нужно было доказательство. Знак для тех, кто ещё сомневался, для тех, кто ждал, для тех, кто боялся, что война может вернуться.

Лошадь фыркнула, когда я взвалил на неё мёртвый груз, но успокоилась, когда я погладил её по морде и сказал несколько слов по-русски — тихо, ласково.

— Домой, — сказал я, вскакивая в седло. — Теперь домой.

Обратная дорога заняла