Битва за битвой - Илья Городчиков

больше времени. Лошадь устала, тело генерала болталось на крупе, и каждые полверсты приходилось останавливаться, чтобы поправить верёвки, которыми я примотал его к седлу. Осенний туман, густой, как молоко, опустился на лес, и я ехал почти наощупь, доверяясь только чутью коня.

Город встретил меня тем же туманом. Костёр перед воротами догорел, и только редкие угли тлели в пепле, отбрасывая багровые блики на мокрые стены. Луков, опираясь на костыль, стоял у ворот, а рядом — Финн и Токеах. Их лица были бледными, напряжёнными, и я видел, как они вглядываются в темноту, вслушиваются в звуки ночи.

Я выехал из тумана, и лошадь моя, усталая, с раздувающимися боками, ступала тяжело. Тело генерала, притороченное к седлу, качалось из стороны в сторону, и в свете углей его лицо казалось восковым, неживым.

Финн сделал шаг вперёд, и я увидел, как он побледнел ещё больше.

— Ты… ты один? — спросил он, и голос его дрогнул.

— Один, — ответил я, спрыгивая с коня. — И он со мной.

Я отвязал верёвки, и тело генерала рухнуло на землю, подняв облачко пепла. Финн подошёл, наклонился, перевернул его на спину. Пулевое отверстие во лбу было чёрным, аккуратным, почти незаметным в полумраке. Разбитая губа, ссадины на лице, грязь под ногтями — следы той грязной схватки, о которой никто никогда не узнает.

— В голову, — сказал он тихо. — Ты убил его в честном бою?

Я посмотрел на него. В глазах ирландца я видел вопрос, но в нём не было осуждения — только любопытство и, может быть, понимание.

— Он дрался как дьявол, — ответил я. — Мы рубились на саблях, потом он выбил моё оружие. Мы катались по земле, как звери. Он чуть не размозжил мне голову камнем. Тогда я выхватил пистолет.

Финн молчал долго. Потом усмехнулся — невесело, но без злобы.

— Грязная схватка, — сказал он. — Но ты выжил. А он — нет. Это главное.

Токеах, стоявший в стороне, не проронил ни слова. Он смотрел на тело генерала, потом на меня, и в его глазах, даже в темноте, я видел уважение. Индеец не разбирался в европейских кодексах чести. Он знал одно: враг должен быть уничтожен. Любым способом. И я уничтожил.

— Ты победил, — сказал он наконец, и в его голосе прозвучало что-то, что я слышал только после больших побед. — Один против одного. Ты принёс его тело. Теперь они не посмеют вернуться.

Я кивнул и повернулся к Лукову. Старый штабс-капитан стоял, опираясь на костыль, и смотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом. Я ждал, что он скажет что-то — упрёк, понимание, насмешку. Но он промолчал. Только кивнул, медленно, словно каждое движение давалось ему с трудом, и отвернулся.

— Уберите тело, — приказал я. — Только пока не хороните. Этот человек сделал нам очень много зла. Мне нужно, чтобы сейчас он был целым.

Финн и двое казаков подхватили труп и потащили к ратуше. Я остался стоять у ворот, глядя на догорающий костёр, на пепел, который ветер разносил по площади. Осенний дождь начинался снова — мелкий, холодный, пронизывающий до костей.

Токеах не ушёл. Он стоял рядом, молчаливый, как камень, и только глаза его блестели в темноте.

— Ты сделал то, что должен был, — сказал он. — Не сомневайся.

— Я не сомневаюсь, — ответил я. — Я просто… устал.

— Усталость пройдёт. Враг мёртв. Твои люди живы. Это главное.

Я кивнул и, тяжело ступая, пошёл к дому. Ноги не слушались, руки дрожали, и в голове шумело — то ли от усталости, то ли от выпитого на празднике вина, которое всё ещё бродило в крови. Я толкнул дверь, поднялся на крыльцо, и там, на пороге, меня встретила Елена.

Она ничего не сказала. Только посмотрела на меня — на лицо, исцарапанное ветками и генеральскими ногтями, на разбитый нос, на руки в чужой крови, на глаза, которые видели смерть слишком близко. И обняла. Молча, крепко, как обнимают тех, кто вернулся с того света.

— Всё кончено, — прошептал я в её волосы. — Всё.

— Знаю, — ответила она. — Я знала, что ты вернёшься.

Мы стояли так долго, и дождь стучал по крыше, и где-то в порту скрипели мачты кораблей, и город, наш город, который мы построили и отстояли, спал тяжёлым, усталым сном.

Я закрыл глаза и впервые за многие месяцы позволил себе поверить, что война действительно закончилась. Не передышка, не затишье перед бурей, а конец. Генерал был мёртв. Его армия разбита. Их знамёна сгорели. Они не вернутся.

Не скоро.

Может быть, никогда.

А если вернутся — мы встретим их. Как встречали всегда. С оружием в руках, с верой в сердце, с памятью о тех, кто пал, защищая эту землю. Потому что эта земля — наша. Мы полили её кровью, мы унавозили её костями, мы построили на ней город, который стал домом для тысяч людей. И мы не отдадим его никому.

Но уснуть не получалось. Я вернулся к праздничным кострам, где площадь была залита светом. Осенний дождь перестал, туман рассеялся, и в свете дотлевающих углей и смоляных факелов лица горожан казались отлитыми из бронзы — усталыми, но счастливыми.

Кто-то играл на гармони, кто-то бил в самодельный бубен, и под эту нехитрую музыку пары кружились в медленном, тягучем танце. Женщины в мокрых платках, мужики в рваных зипунах, солдаты, скинувшие мундиры, — все смешались в едином порыве радости. Увидев меня, они закричали, замахали руками, и я, не раздумывая, шагнул в круг.

— Павел Олегович! С победой! — крикнул молодой парень в измазанной глиной рубахе, протягивая мне кружку с вином.

Я взял, выпил залпом — кислое, тёплое, пахнущее дымом, — и вернул кружку. Гармонист заиграл плясовую, и меня потащили в хоровод. Я не умел плясать так, как эти крестьяне, — ноги заплетались, руки не слушались, — но никто не смеялся. Все были свои. Все прошли через одно и то же.

В какой-то момент я оказался в кругу, где пожилая казачка с морщинистым лицом схватила меня за рукав и выкрикнула: «А ну, господин правитель, покажи, как наши деды плясали!» И я пошёл вприсядку, неуклюже, сбивая ритм, с разбитым носом и запёкшейся кровью на лице. Круг захохотал, захлопал, и кто-то подкинул в костёр охапку сырых веток — они зашипели, задымили, но всё равно загорелись.

Я