Мишка. Назад в СССР - Георгий Лавров

– Лавочки сделать не думали? – Я не жду ответа, спрашиваю, скорее, так, для поддержки разговора.

– Тебе надо, так и сделай.

Собственно, другого ожидать и не приходится.

Расстилаем у сарая листы картона, ставим на них столбы, прислоняя к стене, и смачно пропитываем их нижнюю часть гудроном.

– Укреплять есть чем? – Заканчиваю обмазывать старой побелочной кистью, тесть заботливо отряхивает и уносит вместе с ведром в сарай. Возвращается с другим ведром, наполовину наполненным щебенкой. Маловато, но хоть столько.

Работаем молча, пацаны крутятся под ногами, но активничают уже меньше. Набегались.

– Рукастый ты все же парень, Михаил, – внезапно произносит тесть, навешивая калитку. – И зачем только Алевтинка от тебя сбежала. – Едва заметно вздрагивает и кидает на меня испуганный взгляд.

Я не успеваю ему ответить. Да и не вопрос это был, так, размышления вслух.

– Ай, молодцы! Ай, красавцы! – Теща довольно оглядывает забор. – Еще бы покрасить, и цены бы вам не было!

– Ты, мать, разошлась, – отмахивается тесть. – Сразу за один день тебе все дела переделать. Завтра покрашу.

Судя по его тону, делаю выводы, что в ближайшую неделю, а то и больше никто забором больше заниматься, конечно, не будет.

– Пойдемте обедать. – Ласково приглашает теща. Тесть тут же пользуется моментом.

– А как же..? – Щелкает себя по шее и подмигивает. – Сейчас-то хоть нальешь?

– Ой, ну тебя. – Его супруга демонстративно закатывает глаза.

Но даже Черныш понимает, что вот сейчас – нальют. И это будет заслуженно и уместно.

На веранде стоит летний умывальник. Хозяйственное мыло жесткое, пахнет старым погребом. Смачиваю его и вдыхаю запах. Бабушка признавала только такое, рубленое огромными кусками. "Зато морды ваши хорошо отмоет", – говорила она нам, внукам, и в ее исполнении слово "морды" звучало не грубо, а по-домашнему, по-свойски.

Намыливаю руки, прохожусь и по лицу, шее, смываю пену. Вода заканчивается. На колонке набираю ведро, выливаю в емкость. Зову пацанов.

– Нет, не хочу! – фыркают они, отмахиваясь от воды.

– Не обязательно хотеть мыть руки. Это – ваша обязанность. Рутина. Идешь за стол – вымой руки.

Хлопают глазами. Сейчас спросят, что такое рутина.

– Что такое рутина? – В один голос.

– Правило, которое вы должны зарубить себе на носу.

– На носу?.. – Хватаются за свои носопырки. Объясняю, что значит это выражение, и между делом помогаю им отмыться.

Девочки, чистенькие и причесанные, уже сидят за столом. Василий тут же с ними, уже орудует ложкой.

– А где Маняша? – спрашиваю шепотом.

– Спать уже уложила. Сморили девку. – Теща ворчит по-доброму. Наливает мне два половника борща, двигает ближе миску со сметаной, ставит рядом стопку и вопросительно смотрит на меня.

– Наливай, мать! – Командует захмелевший тесть. – Чего ждешь-то?

Пока я умывался и отмывал детей, он уже пару стопок точно накатить успел.

– Не-не, спасибо, не стоит. – Отставляю и принимаюсь за борщ. Густой, наваристый, а цвет… Ммм… Родственники смотрят на меня в ожидании.

– Вкуснота! – делюсь мнением. – И бордовый такой. У меня бабушка варила такой же, темный. А у матери красноватый получался. Отец всегда ворчал, мол, к свекрови на практику отправит.

– Это когда было-то? – спрашивает теща.

– Что? – не сразу понимаю, о чем она.

– Про отца. Он же умер у тебя… – задумывается, прищуривает глаза, смотрит на меня, подскажи, мол, а я… Откусываю огромный кусок хлеба. Не подскажу, увольте. И так лишку ляпнул. – Сколько тебе было? Лет пять? – продолжает она допрос. Неопределенно мычу в ответ.

– Наливай, – тесть стукает рюмкой по столу. – Помянем.

Теща послушно плещет ему из бутылки и тянется к моей стопке. Уверенно накрываю ее ладонью.

– Мишань, святое дело. – Василий важно вступает в разговор. Одариваю его взглядом в стиле "тебя забыли спросить".

– Ты чего это? – Тесть удивленно переводит взгляд с меня на стопку и обратно. – Разве ж можно от такого отказываться?

– Мне еще работать сегодня. – В этом я пока не уверен, но надежда, как говорится, цепляется за жизнь покрепче остальных. – Да и дети же.

Одного наотмечавшегося хватит. Хорошо хоть, что теща не оказывается любительницей этого дела. Да и некогда ей. Она успевает и свою тарелку опустошать и одновременно троим детям помогать.

Варя справляется сама. Оно и понятно. Но остальные-то ведь тоже не Безруковы. Дома, по крайней мере, продемонстрировали умение пользоваться приборами.

– Вы уверены, что им надо помогать? – спрашиваю.

Уле уж точно не обязательно. Девчонка взрослая, но уж очень не самостоятельная.

– Ой, в свою тарелку смотри. – Теща быстро сует по ложке близнецам и поворачивается к Уле. – Я же бабушка, – продолжает она более миролюбиво. – А бабушки должны баловать.

– Миш! – раздается с улицы.

– Маняшу, Маняшу-то разбудят, ироды! – Теща вскакивает и несется на крыльцо. Пока бегала, успела вернуть себе маску презрения и недоверия. – К тебе.

Поднимаюсь, краем глаза замечаю, как она усиленно маякует сыну, чтобы шел за мной следом.

Глава 20

За забором стоит невысокий рыжий парень, лицо усеяно конопушками, глаза спрятаны за солнечными очками. Сочный цвет джинс говорит, что их почти только извлекли со склада, а застегнутая на одну пуговицу рубашка – что ее владелец местный пижон.

Но от меня-то ему что надо?

– Мишаня, подгребай быстрее! – Он довольно улыбается, протягивает мне руку, и когда я тяну свою в ответ, сгребает меня в охапку, обнимает и пытается радостно приподнять.

Субтильное телосложение не позволяет ему это сделать, поэтому ограничивается похлопыванием по плечу.

– Брат, наконец-то! – Радостно осматривает меня, но больше не выдает никакой информации. И я пока молчу, улыбаюсь в ответ. – Сбагрил свою мелюзгу? – нарушает молчание, кивая в сторону дома.

– Дети обедают, если ты про них, – отвечаю холодно. Его обращение мне неприятно, и отношение к детям тоже. Не слова меня зацепили, а пренебрежительный тон и брезгливость, мелькнувшая на