Дело №1979 - Павел Смолин

Конверт был обычным. Белый, стандартный. Без обратного адреса. Адрес получателя — написан от руки, аккуратно: улица Строителей, четырнадцать, квартира три, Воронову А. М. Почтовый штемпель был смазан — я не разобрал, откуда.

Я разрезал ножом — не рвал, разрезал аккуратно. Внутри был один лист — вырезка из газеты. Старая, пожелтевшая. Я развернул.

Газета — «Вечерняя Москва», судя по шрифту и верстке. Дата в углу: 23 марта 1975 года.

Маленькая заметка на четвёртой полосе. Три абзаца, без фотографии. Называлась «Несчастный случай на производстве».

Я читал.

«В минувшую среду на заводе приборостроения имени Орджоникидзе произошёл несчастный случай. Молодой рабочий Воронов Алексей Михайлович, 1946 года рождения, получил травму при работе с оборудованием. Несмотря на оказанную медицинскую помощь, пострадавший скончался. Администрация завода выражает соболезнования родственникам…»

Дальше был ещё один абзац — про технику безопасности и меры по предотвращению подобных случаев. Я его не читал.

Стоял в коридоре с вырезкой в руке. Смотрел на имя.

Воронов Алексей Михайлович. 1946 года рождения. Март 1975 года. Завод в Москве.

Это тело — его. Этот человек умер четыре года назад. Ему было двадцать девять лет — молодой рабочий, несчастный случай.

Кто-то знал об этом. Кто-то нашёл эту заметку — в архиве, в подшивке, где-то — и отправил мне. Без обратного адреса. Без объяснения. Просто — вот.

Я думал о том, что это значит. Кто знает, кем я являюсь. Кто знает достаточно — и выбрал именно эту форму.

Не угрозу. Не ультиматум. Просто информацию.

Зимин.

Больше некому. Он следил с самого начала. Он сказал на набережной — «схема больше, чем кажется». Он открыл папку с моим именем. Он знает — и не сказал никому. Или сказал — но не тем, кто мог бы навредить.

Зачем присылать вырезку?

Чтобы я знал, что он знает. Чтобы я понимал: мы квиты — он знает про меня, я знаю, что он знает. Равновесие.

Или — чтобы я знал историю этого тела. Кем был Воронов А. М. до того, как стал мной.

Я стоял долго — может, минуту, может, пять. Потом сложил вырезку аккуратно. Пошёл к себе в комнату. Достал тетрадь из-под матраса. Открыл на последней странице с записями. Вложил вырезку между страницами.

Закрыл тетрадь.

Убрал.

На кухне было тихо. Нина Васильевна не появилась — дверь её комнаты была прикрыта, изнутри горел свет. Читала, наверное.

Я поставил чайник. Ждал, пока закипит. Смотрел в окно.

Снег лежал на подоконнике — ровный, белый. За окном двор, фонари, тополя. Всё своё.

Чайник засвистел. Я залил чай, сел.

Думал о Воронове А. М., 1946 года рождения. Молодой рабочий, двадцать девять лет, Москва, 1975 год. Несчастный случай на производстве.

Что он был за человек? Чем жил? Что любил? Были ли у него семья, дети, кто-то, кто его знал наизусть?

Детдом в Энгельсе — это из его памяти. Армия. Училище МВД. Краснозаводск.

Его жизнь — и моя сейчас.

Странная мысль. Я жил его жизнью, и одновременно жил своей — той, что принёс с собой. Двойное. Как в зеркале, где отражение — не ты, но смотрит твоими глазами.

Чай остыл немного. Я отпил.

Постучал в дверь Нины Васильевны.

— Войди.

Она сидела в кресле — с книгой, маленькая лампа над плечом. Подняла голову.

— Чай будешь? — спросил я.

— Буду. — Она закрыла книгу. — Что-то случилось?

— Нет. Просто зашёл.

Она смотрела на меня секунду. Кивнула.

— Тогда садись.

Я принёс две кружки. Мы сидели — она в кресле, я на стуле у окна. Варенье стояло на столике рядом с лампой — та самая банка, которую она мне дала, я принёс её на кухню, и вот она здесь. Нина Васильевна открыла её, поставила между нами ложку.

Я взял ложку, попробовал. Хорошее.

— Нина Васильевна, — сказал я.

— М?

— Вам когда-нибудь давали что-то, что вы не просили? Без объяснений. Просто дали.

Она подумала.

— Да. Гриша однажды принёс цветы — не в праздник, просто так. Я спросила: зачем. Он сказал: незачем. Просто хотел.

— И что вы сделали?

— Поставила в воду. — Она чуть улыбнулась. — Приняла.

— Это всё?

— Этого достаточно, — сказала она. — Когда тебе дают что-то без объяснений — не нужно объяснений требовать. Нужно принять и подумать потом, когда один.

Я смотрел на варенье.

— А если дают не цветы?

— Неважно что, — сказала она. — Принцип тот же.

Мы помолчали. Лампа горела ровно, тихо. За окном темнота и снег.

— Нина Васильевна, — сказал я.

— М?

— Страшно бывает?

Она посмотрела на меня — без удивления. Как будто ждала этого вопроса.

— Бывает, — сказала она.

— Часто?

— Редко. — Пауза. — Но бывает. Когда думаю про то, что не знаю. Что будет завтра, что будет с дочкой. Что вот — живёшь, и никогда не знаешь, когда кончится. — Помолчала. — Это страшно иногда.

— Как с этим живут?

— По-разному. — Она взяла кружку. — Я — стараюсь думать о том, что есть. Не о том, чего нет и что будет. О том, что сейчас, здесь.

— Это помогает?

— Помогает, — сказала она. — Не всегда. Но — помогает.

Я думал о вырезке. О Зимине. О тетради под матрасом. О том, что впереди — неизвестно что.

— Мне тоже страшно бывает, — сказал я.

— Я знаю.

— Откуда?

— Вижу. — Просто, как всегда. — Но ты не останавливаешься из-за этого.

— Стараюсь не останавливаться.

— Это и есть главное, — сказала она. — Не то, что страшно. А то, что идёшь несмотря.

Мы помолчали ещё. Чай кончался. Варенье — почти.

Потом я встал.

— Нина Васильевна.

— М?

— Спасибо.

— За что?

Я думал секунду — за что именно, если выбрать одно.

— За варенье, — сказал я.

Она посмотрела на меня. Поняла, что это не только про варенье.

— На здоровье, Алёша.

Я пошёл к двери.

— Алёша, — сказала она.

Я обернулся.

— Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, Нина Васильевна.

Я вышел в коридор. Постоял секунду в темноте — выключатель был у её двери, и я не стал включать свет сразу. Просто постоял.

Потом прошёл к себе.