Пятиборец 2 - Алим Онербекович Тыналин

— Ну да, это третье место, не первое, к сожалению.

— Дурачина, это ведь бронза республики. Из сорока восьми лучших юниоров России ты третий. В первое свое республиканское первенство, без Никитина. — Лев Борисович с улыбкой смотрел на меня. — Любой тренер в стране подписался бы под таким результатом для ученика твоего возраста. Это не поражение. Это очень сильный результат с провальным фехтованием.

— Я привык выигрывать.

— Ну что же не всегда так получается. — кивнул Лев Борисович. — Ты проиграл первый раз. Это полезнее золота, Громов. Золото расслабляет. Ты теперь точно знаешь, где твои слабые места. Год работаешь над шпагой и эта бронза превратится в золото на следующем первенстве.

Он встал.

— Никитину расскажешь сам, когда вернемся. Я отправлю ему результат телеграммой сегодня, чтоб не ждал в неведении. Он тебе сделает разбор при встрече.

В поезде обратно я снова открыл тетрадь. Записал результаты и детали соревнований.

За окном поезда тянулась темные поля под снегом, кое-где плыли редкие огни. Дягилев спал на верхней полке. Лев Борисович напротив читал газету при свете ночника.

Бронзовая медаль лежала в коробочке в портфеле.

Глава 21

Шпага

В Пензу мы вернулись утренним поездом. На вокзале Пенза-I было сыро и серо, февраль сходил, под ногами на перроне таял ноздреватый снег, перемешанный с угольной крошкой.

Лев Борисович пересчитал команду в последний раз, раздал паспорта и отпустил нас. Дягилев с двумя другими пошли к трамваю, я к автобусу на Кирова. Бронзовая медаль в коробочке лежала в портфеле, между страницами тетради и всю дорогу от Горького я ее не доставал

Чемодан занес в общежитие, переоделся, умылся с дороги. Архипов был на тренировке, в комнате привычный порядок: заправленная койка, учебник по плаванию корешком вверх на столе, форма «Динамо» на спинке стула.

Я не стал ложиться, хоть и не спал толком в ночном поезде. До среды, до часов посещения в больнице, оставалось полдня.

Я съел в столовой ДЮСШ поздний обед по талону, вернулся в комнату, открыл тетрадь и до четырех часов переписывал начисто горьковские записи, по дисциплинам, очкам, местам, чтобы во время разговора с Никитиным держать все цифры под рукой.

В четыре пошел на улицу Лермонтова.

Областная клиническая встретила тем же запахом, что и в январе: карболка, хлорка, поверх них вареная капуста из кухни в конце коридора. Я сдал пальто в гардероб, надел казенный халат с завязками на спине, поднялся на третий этаж.

Нянечка в окошке записала меня в журнал, не спрашивая фамилию, за полтора месяца уже запомнила.

Никитин в этот раз сидел не в кресле у окна, а на стуле у стола в торце палаты, одетый в свой серый свитер, без больничного халата. Перед ним на столе лежала развернутая газета, рядом тонкая книжка Тютчева с золотым обрезом и телеграмма, бланк с наклеенными полосками текста. Телеграмма Льва Борисовича, отбитая из Горького в день финала.

Он поднял на меня глаза, кивнул на табурет напротив.

— Выписывают через неделю, — сказал он первым делом, заметив, что я смотрю на его одежду. — Уже разрешают одеваться, ходить по отделению. Сердце, говорят, дало рубец, держится. — Он отодвинул газету. — Садись. Ты взял бронзу. Давай рассказывай. По порядку, не торопясь. Я тут не на дорожке стою, времени у меня много.

Я сел, положил тетрадь на колени открыл на нужной странице и стал рассказывать.

Начал с фехтования. С того, как утром перед боями Лев Борисович за полчаса поставил мне в первом приближении укол в руку с оппозицией, единственное, что успели добавить под шпагу за то утро.

С первого боя в группе, с ростовским, где я пошел в привычном рапирном рисунке, провалил его атаку, достал в корпус и одновременно получил укол в незакрытую кисть. Рассказал все как есть без остатка.

Никитин слушал молча, не перебивая и не уточняя. Только один раз, на месте про двойные уколы, чуть качнул головой, не упрекая, а отмечая про себя.

Я перешел к плаванию, конкуру и стрельбе, где отстрелял сорок восемь из пятидесяти, лучший результат из нашей тройки, без помех, в строгой тишине. К бегу, где я отдал Голубеву семнадцать секунд, этого ему хватило, чтобы выйти на второе место.

Когда я закончил, Никитин помолчал. За окном палаты серел поздний февральский день, на больничном дворе на скамейке лежал мокрый, оседающий снег.

— Где проиграл, понял? — спросил он наконец.

— На фехтовании. Шпага не пошла.

— Правильно. — Он кивнул. — Я тебе в январе говорил, что месяц на шпагу мало. Ты это подтвердил на деле, в Горьком, своими руками. Теперь у тебя есть не только мои слова, а собственный опыт. Это дороже. — Он подвинул к себе тетрадь, посмотрел на мою запись. — До следующего республиканского первенства год. Это время мы изучаем шпагу. Это твоя главная работа на сезон. Стрельбу, конкур, плавание, бег держишь на уровне, не роняешь. А шпагу поднимаешь с нижней трети, где ты был в Горьком, до первой пятерки. Тогда с твоими сильными видами ты на следующем первенстве уже не будешь третий. Ты будешь биться за золото. Запиши это как главную задачу. Покажешь мне через неделю, как выпишусь.

Я сделал как он сказал и записал. На чистой строке, печатными: «Главная задача шпага. С нижней трети до первой пятерки». Никитин посмотрел, как я пишу, и больше про Горький не сказал ни слова.

Через неделю его выписали.

На работу он вышел не сразу в полную силу, доктор разрешил поначалу по полдня, и первые две недели Никитин появлялся в ДЮСШ к обеду, сидел в тренерской до вечера, вел разборы, но на манеж и в бассейн не ездил, берег сердце.

Похудевший, с серым еще лицом, он двигался медленнее прежнего, по лестнице поднимался с остановкой на площадке. Но блокнот снова был в левой руке, пустой правый рукав привычно подколот булавкой у плеча. На людях он его опять заправлял, как до больницы, и только я знал, что в палате он его не подкалывал.

К концу марта он вышел на полный день.

Первое, что он сделал, вернувшись по-настоящему, это собрал на своем столе под зеленой лампой все бумаги разом, мою тетрадь, годовой план Льва Борисовича по фехтованию, и свои собственные расчеты, которые вел в больнице на листках левой рукой.

Свел все в один план на год. Я сидел напротив и смотрел, как он