Саймон говорит - Виталий Алексеевич Чижков

Она посмотрела в сторону трупа и сказала:

– Что, Филипп Иванович, суженый ты мой, ряженый, проклятье мое. Ты опять не справился! Дурацкая у тебя была идея про клин клином. Показала тебя пациенту, а Самаэль-то и не вернулся. – Она погрозила мертвецу палкой. – Вот запихну тебя обратно в криокамеру морга, будешь знать. Или кремирую. Сожгу. Да, кстати, сожгу!

Маргулис прибавила огонь и начала медленно подносить сопло к моему лицу. Я было закричал, но голос уполз куда-то в пищевод. Я бился, привязанный, и не мог дышать: пламя выжирало весь воздух!

Я зажмурился.

– А ну и ладно, – ласково сказала Маргулис. – Не получилось и не получилось. Самаэль, мы вернем тебя в сознание этого несчастного туловища. Испытаем другой подход. Шоковый. У нас, врачей, много терапий под халатом прячется. Но эта – из самого сердца. Я тебе покажу, что такое гореть в отношениях, гореть на работе, гореть от чертовых пациентов, которые натравливают на тебя полицию. Гореть, как те роботы, из-за которых горит теперь земля под моими ногами. Сейчас ты все прочувствуешь!

Лицо обволокла боль.

– Не надо! – прорезался мой вопль. Тут же жар обжег нёбо и затопил горло.

Лина отняла от моего лица горелку. Я приоткрыл веки. Вид у главврача был озабоченный.

– Почему? – спросила она.

Сложный вопрос, у меня был единственный рациональный ответ на него:

– Не сработает!

Главврач начала покачивать огоньком туда-сюда. Тик-так. Я следил за ним, не в силах оторвать взгляда, как кобра смотрит на дудку факира. Сердце синхронизировалось с гармоникой этого качания. Тик-так. Как угли вспыхивали зрачки Маргулис. Тик-так. Они были настолько расширены, что светло-зеленая радужка казалась черной.

– Сработает, – безапелляционно изрекла Маргулис. – Шок уберет психосоматику. А это определенно психосоматика. Все это, даже слепота. Твои глаза ожили. Изменились, когда сознанием завладел этот дурацкий Семен Сеткин. Ах, какие же они у тебя были красивые, когда были безжизненными.

Как же красив, должно быть, Филипп Иванович сейчас. По такой-то логике…

– А теперь они у тебя глупые, бегающие. Выпученные какие-то. Надеюсь, они опять станут красивыми, когда ты вернешься, mon cher.

То ли от сквозняка, то ли от горячего воздуха, то ли от страха волосы на моей голове шевелились.

– Но я не Самаэль! – завопил я. – Я не Самаэль! Ты… вы никакими способами не вернете себе Самаэля, просто потому что я не Самаэль! Нас двое! Не один человек. Не запертые личности. А просто разные с физической точки зрения… разные люди. Разные макросистемы, если хотите!

Огонек погас.

Тьма.

– Прекратите все это, Элина! – взмолился я. – Я никому ничего не скажу! Давайте вместе найдем Самаэля? Он же сбежал, понимаете? И он убил Филиппа. Самаэль сейчас где-то в городе, мы сможем его найти. Я помогу. Я все силы на это отдам, Богом клянусь. Только не делайте со мной ничего такого!

Тишина убивала меня.

– Ну хотите… – сказал я. – Хотите сексом займемся? Не сейчас, но завтра. Я смогу! Я в этом дьявольски хорош! Почувствуете себя этой… женщиной. Не надо огня только.

Лина издала смешок.

– Нет! – сказала она. – Это ты. Все, что было после убийства Фила, это был ты, Семен Сеткин. Ты сбежал. Что ты мне рассказываешь? Хорошо, что тебя вернули. Я этого дурака, – раздался шлепок по полиэтилену, – прячу по всей Выгорайко от следователей. И никому не говорю, держу в тайне. А ты чуть не вынес ее наружу. Самаэль, который любил меня, боготворил, он бы никогда так не сделал! Никогда бы не навел след на меня – это настоящее предательство. Только ты, Семен, мог это сделать. Только ты, никто другой. Поэтому я отправлю тебя на задворки сознания, а Самаэля проявлю. Знаешь, что такое проявленность?

Горелка снова зажглась. Я трепыхнулся всем телом, приложился затылком и почувствовал, как запястья стали влажными.

– Нет, нет! Это другой человек, клянусь!

– О, ты сегодня станешь другим человеком, – низким, почти мужским, голосом пообещала Маргулис и погасила огонь.

Пронеслась машина, вычертив из небытия подвал. Лина быстрым движением схватилась за сопло, обожглась и отдернула руку. Но тут же обернула кисть полой плаща – и в мгновение ока открутила элемент от палки.

И это сопло… оно падало целую вечность. Голова отказывалась обрабатывать происходящее.

И растянулся по стенам этот жуткий свет, на который кто-то там должен был выйти.

И застыло обезумевшее, постаревшее лицо остервенело сжимающей горелку Элины Натановны, то ли улыбающейся, то ли скалящейся мелкими острыми зубками.

Я увидел все, как в замедленном кино. Себя в пижамных брюках и майке, распятого вдоль секционного радиатора. Запястья мои плакали на пол кровью, сочившейся из-под пластиковых стяжек. Плакал и Филипп Иванович – наверное, по мне: лед вокруг его головы таял, и казалось, что из пронзительно-синих глаз идет капе́ль. Под мертвецом растеклась бурая лужа. На теле Филиппа сознание отметило до одури знакомые раны: квадратного сечения, разбросанные хаотично и обильно, как звезды, которых уже давно никто не видел над нашим городком. Такие раны я видел на теле Жанны…

И потом… потом раздался самый ужасный звук, который я только слышал.

Звук падения металлического элемента на бетонный пол.

И тьма.

Будто кто-то выключил мир.

Черт с ними, с близнецами! Внутри они, снаружи… Какая разница, если меня в подвале прикончит безумная Маргулис. Можно терзаться любыми вопросами бытия и Вселенной, но выживание есть выживание. И если выживу сегодня – надо бежать.

– Он… то есть ты – уникален, – вдалеке, где-то за шумом в ушах, зазвучал голос Лины. – Если эмоции входят в конфликт с разумом, побеждают всегда эмоции. Цель всего, что мы тут делаем, – помирить эмоции и разум. В этом суть психического здоровья. Но ты! Ты был гениален в своем безумии, отсутствие рассудка было твоим талантом! Чистый хаос, которого мне так не хватало. И ты заразил меня этим безумием: подарил мне эмоции такой силы, что они возобладали над разумом. А это очень сложно отпустить… И я могла бы поработать над собой. Вернуть разум. Ну серьезно, роман главврача психушки с пациентом? Ты прав, Семен: какая-то дешевая бульварщина… Но я сделала иной выбор…

Раздался страшный, вытряхивающий душу треск. Вспыхнула маленькая молния на конце горелки – разряд от поджигающего взвесь пьезоэлемента. Сколько же в этой искре миллиампер?

– …я буду работать над тобой. Я верну Самаэля, чего бы мне – то есть тебе – это ни стоило!

Дрожащий заряд метнулся ко мне и нырнул в шею.

Стены заорали.

* * *

29 ноября, 00:15

«Солипсизм» лежал в окропленном кровью снегу – новостной махолёт, мелкая механическая птица с камерами вместо глаз, взял книгу крупным планом. Орнитоптер медленно поднялся в воздух, превратив «Солипсизм» в черную точку. На экране моего смартфона теперь была картина, достойная Поллока. Тусклый свет