Служба продолжается - Вильгельм

— Верно. Первый ряд даёт силу на короткое действие. Плохо распределил поток в лопатку. Степан, к доктору после занятия.

— Есть, ваше благородие.

— Теперь скорость.

На площадку вышла матросская пара. Один держал три деревянных шара на вытянутых руках. Второй — молодой матрос 1-й статьи Александр Чиж — стоял в пяти шагах.

По команде первый отпустил шары с разными промежутками. Чиж двинулся.

Андрей увидел начало шага, затем человек оказался у первого шара. Поймал. Развернулся, подхватил второй у земли, третий отбил ладонью вверх и поймал другой рукой. Всё заняло меньше двух секунд.

Чиж вернулся на место уже медленнее. Из носа шла кровь.

— Предел? — спросил Андрей.

— Для него — четыре ускорения по две секунды, — ответил Верещагин. — Пятое даст разрыв мелких сосудов. После десяти минут отдыха сможет ещё два.

— А если в бою не сможет отдыхать?

— Тогда решает, что важнее: сосуды или жизнь.

— Хорошая система.

— Жизнь вообще плохо сконструирована.

Это было первое человеческое выражение на лице поручика.

Андрей подошёл ближе к столбу. С разрешения потрогал вмятину. Дерево было тёплым.

— Сколько времени учатся?

— Первое ощущение потока дети получают к семи-восьми годам. К двенадцати определяется склонность. Служебная подготовка нижнего чина — два года до безопасного первого ряда. Сильные начинают раньше, дураки тоже.

— А взрослый без подготовки?

— Не начинает.

— Совсем?

— Каналы формируются вместе с телом. У взрослого можно укрепить существующий путь, исправить часть нарушений, переучить распределение. Создать основной контур после двадцати почти невозможно. После тридцати — смертельно опасно. После сорока…

Верещагин посмотрел на Андрея.

— После сорока хороший врач не позволит даже попробовать.

— Наконец разумный человек, — сказала Бельская.

Она подошла со стороны казарм. Белый халат сменила на тёмное пальто, медицинская сумка висела через плечо. За ней шёл санитар Бобров с носилками, явно не веривший в обещание «только посмотреть».

— Я запретила нагрузку, — напомнила доктор.

— Он наблюдает, — сказал Гребнев.

— Тогда зачем здесь Верещагин?

— Я тоже наблюдаю, — ответил поручик.

Бельская встала рядом с Андреем.

— Если кто-нибудь предложит вам ударить столб, отвечаете «нет».

— Я не бью предметы, которые не могут ответить.

— Вчера вы спорили с дверью.

— Дверь начала первой.

Тренировка продолжилась. Внешний путь выглядел иначе. Матросы создавали короткие плёнки на ладонях, укрепляли щиты, передавали импульс по металлической сетке. Один удерживал над землёй шар воды, другой направлял в него тонкий жар и превращал поверхность в пар. Всё требовало жестов, дыхания, иногда слов. Внутреннее усиление почти не выходило наружу; внешнее оставляло свет, запах озона и след на приборах.

Андрей задавал вопросы.

Сколько держится барьер без подпитки? Что происходит под дождём? Можно ли ослепить оператора вспышкой? Как металл влияет на поле? Почему боец внешнего пути в патруле нёс обычную винтовку, если способен остановить пулю?

На последний вопрос ответил Ладожин, участвовавший в занятии:

— Потому что остановить пулю труднее, чем выстрелить своей, Андрей Сергеевич.

— И сколько остановите?

— Из вашей машины? Одну, если увижу. Может, две. Дальше щит пробьёт или руки откажут.

— Значит, вы не заменяете укрытие.

— Нам это с первого дня говорят.

— А люди всё равно встают посреди дороги и светятся.

Ладожин покраснел. Ростовцев отвернулся, скрывая улыбку.

— На дороге нас было шестеро, — сказал матрос. — Если бы вы стреляли, щит дал бы остальным секунду.

— Тогда правильно.

Похвала прозвучала сухо. Ладожин выпрямился так, будто получил знак отличия.

Верещагин провёл для Андрея простую аналогию. Внутренний путь замыкает поток в теле, усиливает мышцы, кости, восприятие, восстановление. Внешний выводит его за кожу: барьеры, тепло, движение вещества, сигналы. Большинство людей имеет склонность к одному направлению. Те, кто пытается развивать оба, либо остаются посредственными, либо калечат каналы.

— Почему? — спросил Андрей.

— Разная привычка потока. Внутренний контур удерживает, внешний выпускает. Попробуйте одновременно крепко зажать кулак и полностью раскрыть ладонь.

— Можно одной рукой так, другой иначе.

— Тело не две руки.

— У него две половины, много отдельных мышц, нервов ещё больше.

Верещагин помолчал.

— Инженеры обычно задают этот вопрос на первом году. Врачи — на втором. Потом видят вскрытие и перестают.

Бельская сказала:

— При одновременном формировании контуров потоки пересекаются в грудном узле. Начинается внутренний ожог. Сердце продолжает работать несколько минут.

— Понятно.

— Нет, — ответила она. — Просто достаточно страшно, чтобы вы не предлагали проверить.

Гребнев наблюдал за разговором, не вмешиваясь. Андрей понял цель показа. Командир хотел не развлечь человека из будущего и не похвастаться местной силой. Он проверял, будет ли Андрей воспринимать магию как сказку, религию или оружие. И что начнёт спрашивать первым.

— Вы это применяете на кораблях? — спросил Андрей.

— Для борьбы за живучесть, абордажа, работы механизмов, связи, — ответил Гребнев. — Но ни один путь не отменяет уголь, снаряд и дисциплину.

— Хорошо.

— Почему хорошо?

— Значит, мир ещё не совсем сошёл с ума.

Оболенский, молчавший у стойки с оружием, усмехнулся.

— Человек с громовой машиной в руках считает нас сумасшедшими.

— Моя машина действует понятно.

— Вы до сих пор не разрешаете её разбирать.

— Именно поэтому она пока действует.

Верещагин предложил проверить реакцию Андрея без магической нагрузки. Не усиление — обычный тест равновесия и координации. Бельская отказала сразу.

— Он перенёс три контузии, близкий взрыв, переохлаждение и вчерашний неизвестный отклик.

— Потому тест будет медленным.

— Медленно люди тоже падают.

— Я постою на месте, — сказал Андрей.

Доктор повернулась к нему.

— Вам обязательно участвовать во всякой глупости, которую произносят рядом?

— Нет. Только в служебно оформленной.

Гребнев кашлянул в бороду.

— Пять минут. Без применения пути. Доктор прекращает в любой момент.

На землю положили толстый мат. Верещагин дал Андрею деревянную палку длиной в локоть и попросил повторить несколько движений: коснуться метки, отступить, удержать равновесие при лёгком толчке. Проверяли не силу, а задержку реакции.

Андрей работал осторожно. Старая нога ограничивала разворот, правое плечо ещё болело. Первые движения он сделал хуже Ростовцева и лучше, чем ожидал поручик. Не быстрота — выбор. Он не тянулся за ложной меткой, пока Верещагин не сместил вес. Смотрел не на палку, а на плечи и таз.

— Вас учили рукопашной? — спросил поручик.

— Всех учили.

— Так не отвечают.

— Потому что вопрос слишком общий. Армейская подготовка, флотская, потом разное по службе. Бокс немного. Самбо. Больше — как не дать человеку достать оружие.

— Покажите.

— Нет.

Бельская одобрительно кивнула.

— Почему? — спросил Верещагин.

— У вас сабля и револьвер. У меня палка. Если покажу всерьёз, доктор будет недовольна. Если понарошку — вы ничего не узнаете.

— Разумно.

Поручик забрал палку.

— Последнее. Дробышев медленно давит вам на плечи. Ваша задача — сохранить стойку. Без борьбы. Если почувствуете боль, говорите.

Матрос встал напротив. Руки