Служба продолжается - Вильгельм

Каждые пять минут Фирсов называл позывной и положение. Голоса приходили с треском, иногда растягивались, будто говорящий находился под водой. У самой Борозды связь перешла на сигнальные импульсы: прибор выбивал короткие и длинные удары.

— Оболенский сообщает: обнаружена брошенная веха измерителя, — перевёл Фирсов. — Повреждений нет. Следы уходят северо-восток.

— Все пять?

— Не сказано.

— Запросите.

— Не могу без команды.

Андрей сжал карандаш и отпустил. Матрос выполнял порядок.

Через три минуты штаб сам запросил число следов. Ответ пришёл: видны четыре, пятый теряется на камнях. Потом связь прервалась на семь минут.

Фирсов не говорил, но губы у него побелели. Он вращал настройку, менял катушку, проверял контакт. На восьмой минуте в наушнике треснуло.

— Оболенский. Все целы. Воздушная линза сместила сигнал. Продолжают.

Андрей выдохнул только тогда, когда матрос произнёс «все».

К полуночи нашли винтовочный ремень. Не штатный: новый, без номера, разрезан ровно у пряжки. Следы патруля привели к каменной гряде и исчезли. Снег забивал старые отпечатки. Пространственный проводник сообщил рост фона до четырёх целых шести и запретил движение дальше без второй группы.

Гребнев приказал Оболенскому остановиться.

Лейтенант спорил по связи почти минуту. Андрей слышал только ответы штаба, но понимал суть. Молодой офицер хотел воспользоваться оставшейся видимостью и пройти ещё полверсты. Командир отказал. Ждать соединения с Карповым.

Правильный приказ. От этого не менее мучительный.

В два часа ночи группы соединились. Нашли ещё два следа: вмятину от тяжёлого ящика и мелкие капли масла на камнях. Ни крови, ни стреляных гильз, ни тел. Дальше начинался участок, где компасы расходились на тридцать градусов, а сигнальные вехи показывали разные расстояния до базы.

Поиск прекратили до рассвета. Люди закрепились у гряды.

— Карпов спрашивает, есть ли распоряжение для резерва, — сказал Фирсов.

Из штаба ответили: держать солеварню и отдыхать посменно.

— Передайте… — начал Андрей и остановился.

Передавать он не имел права. Да и что сказать? «Не хороните» уже сказано. Профессионалу на месте не нужны слова человека у тёплой стены.

— Ничего, — произнёс он.

Фирсов кивнул, будто понял.

К рассвету Андрей так и не лёг. На карте появились семь отметок и ни одной, отвечающей на главный вопрос. Когда небо посерело, далеко на севере поднялся белый свет. Не молния: вертикальная полоса стояла над островом несколько секунд и погасла.

Сигнальный аппарат одновременно выдал длинный чужой тон.

Фирсов снял наушник.

— Это не наш код.

— А чей?

— Ничей.

Он сказал последнее шёпотом.

По базе снова ударил колокол. Сигнал 121 оставался прежним, но теперь люди бежали быстрее.

В тот же миг Андрея повело к окну.

Не головокружение. Пространство будто потянуло за грудь тонкой невидимой верёвкой. Медные полосы в дверном косяке вспыхнули, стекло прогнулось внутрь без звука, а далёкая белая линия на секунду показалась ближе, чем стена лазарета. За ней Андрей увидел чёрную воду и высокие растения, хотя на карте там лежали камни.

Он схватился за подоконник.

Фирсов вскочил.

— Вам дурно?

— Доктора.

Матрос нажал кнопку. Бельская прибежала с Анной Павловной. Пока измеряли пульс, видение исчезло. Остались холодный пот и слабое тепло вдоль позвоночника.

— Что почувствовали? — спросила Бельская.

Андрей описал. Она посмотрела на погасшие медные полосы, потом на север.

— Всплеск зафиксирован всей базой. Но здесь защитный контур должен был его отсечь.

— Не отсёк.

— Для нас отсёк. Анна Павловна ничего не почувствовала. Я — только прибором.

— Значит, опять неправильно устроен.

— Возможно, вы реагируете не на ману, а на само пространственное смещение.

Ярославцев появился у двери, уже в сюртуке, с револьвером под полой.

— Это связано с патрулём?

— Я не знаю, — сказала Бельская.

— Видел чужой берег, — ответил Андрей. — Или решил, что видел.

Следователь посмотрел на карту, где отметки поиска обрывались у каменной гряды.

— Фирсов, никому ни слова. Доктор, запись под высшим грифом. Плеханов остаётся здесь.

— Я и так здесь.

— Теперь дверь закрывается не только от вас. Никого не впускать без списка.

Часовой снаружи получил приказ. Медные полосы снова зажглись, на этот раз красным.

Мир за окном выглядел обычным: серое море, снег, крыши. Только Андрей уже знал, что несколько секунд видел через него что-то другое.

Белая борозда ответила на поиск.

Ответ оказался не сообщением, а переменой правил.

Через несколько минут в коридоре загремели сапоги. Санитары вынесли из соседней комнаты лишние койки, часовой получил ещё одного сменщика, а у лестницы появился вооружённый матрос с переносным барьерным щитом. Никто Андрею ничего не объяснял. И не должен был: он оставался задержанным, пусть теперь и задержанным, к мнению которого прислушались над картой.

Бельская заставила его лечь, приложила к груди обычный стетоскоп и только потом взяла серебряный диск.

— Ещё раз такое почувствуете — зовёте меня до того, как начнёте смотреть сквозь стены.

— Я не планировал.

— Ваш организм вообще ничего со мной не согласовывает.

За дверью Карпов требовал включить его в резервную группу. Гребнев отказал. Голоса были приглушены деревом, но смысл угадывался без слов: боцман хотел идти за крестником, командир хотел оставить на базе человека, способного собрать новый поиск, если первый не вернётся.

Андрей закрыл глаза. В чужом флоте действовала та же арифметика. Нельзя отдать всех опытных людей первой волне, даже если один из пропавших тебе как сын. Нельзя назвать это равнодушием. И легче от правильности решения не становится.

Красные полосы на дверном косяке ровно мерцали. Где-то далеко ударил одиночный выстрел сигнального орудия. База перешла на ночное расписание тревоги.

— Пульс восемьдесят четыре, — сказала Бельская. — Для человека, который только что увидел другой мир, неприлично спокойно.

— Я пока не уверен, что видел.

— А я пока не уверена, что вы человек без контура.

Она произнесла это без угрозы, как врач, которому не сошёлся анализ.

Андрей посмотрел на дверь, за которой готовили людей к поиску.

— Сначала найдите патруль. Потом разбирайте меня.

— Одно другому не мешает.

В этом мире, понял он, чудеса тоже подчинялись служебному распорядку.

Интерлюдия II "Чужой ритм"

За Белым морем, место не установлено, ночь без земной даты

Первой дрогнула длинная стрелка.

Она была вырезана из кости существа, название которого он давно перестал переводить на русский. Конец стрелки прошёл над медным кругом, вернулся, остановился на делении «север» и снова качнулся. Короткая серебряная стрелка оставалась неподвижной. Ртуть в стеклянной спирали поднялась на два пальца и медленно опала.

Человек ждал.

Он сидел на складном табурете под навесом из чёрной кожи. Перед ним на каменной плите стоял прибор, который в Петербурге назвали бы смесью морского хронометра, гальванометра и издевательства над хорошим мастером. Два латунных